Чтение онлайн

«Я стою тут, — снова подумала она. — Это ведь я. Я!»

Луну закрыла плотная пелена облаков. Свет фонаря «летучая мышь» скользит вверх и вниз по охраннику, словно отсветы пламени костра. Его приставили патрулировать тот угол Тиволи, где находится Китайский городок. Порой к нему присоединяется один из широкоплечих полицейских в гладко отполированном шлеме. Сань — не единственный китаец, встречающийся с датской девушкой. На них поступили жалобы, и Хуан Цзюй с теми, кто ему послушен, просто кипят от ярости и отвращения. Сань прикидывает на глазок расстояние до дерева, торчащего над чугунной решеткой вокруг сада. С его помощью он выбрался наружу и теперь должен попасть внутрь тем же путем. Он отсутствовал всего час. На этот раз они были вместе на клочке зеленой травы за каким-то полуразрушенным зданием. Он вытаскивает травинку из волос, считая про себя секунды до того, как охранник возвращается. Всего четверть часа назад она пересчитывала его ребра, прикусывая их сначала снизу вверх, а потом сверху вниз.

«Ты верен самому себе», — сказал его брат Чэнь. Но теперь Сань думает: «Вовсе нет». Каждый день Тань, поэт, читает со сцены различные классические стихотворения в Китайском городке. Если дует западный ветер и посетителей не очень много, до столика Саня долетают слова. Он узнал стихи из «Лисао», знаменитой поэмы Цюй Юаня в три сотни строф. Его отец выучил поэму наизусть, или, по крайней мере, казалось, что он мог процитировать ее с любого места от начала до конца. Когда Сань устремляется к ограде Тиволи, в голове всплывают несколько строк.

Ингеборг бродит по Копенгагену и смотрит на мужские руки. Она рассматривала руки подмастерьев в пекарне, Ханса и Йоргена; бросала взгляды на кисти мастера-пекаря Хольма; разглядывала ладони покупателей-мужчин от запястья до кончиков пальцев. Теперь после окончания рабочего дня она глазеет на руки случайных прохожих в Копенгагене. В сквере на площади, где возводят новую ратушу — их ратушу, краснея, называет Ингеборг ее про себя, — она идет под древесными кронами по дорожкам вдоль низкой, не выше лодыжек, ограды. Дорожка выводит ее на поляну, где мужчины судачат между собой или отдыхают на скамейках без спинки, положив руки на колени. Она подходит так близко, что чувствует, как на нее таращатся, но она не смотрит мужчинам в глаза, ее взгляд прикован к их рукам. Каменщики. Посыльные. Дальше — здание «Хельмерхус», телефонный киоск, зал ожидания у остановки трамваев, дальше. Вестергаде с ее кузницами и мужчины с молотами в руках. Аптекарь, открывающий дверь покупателю. Все те мужчины, что держат в руке трубку, трость или сумку. На площади Культорвет много мужских рук, Ингеборг приходится то и дело менять направление, чтобы успевать следить за всеми. Велосипедист теряет кепку. Ингеборг подбирает ее и протягивает ему, но удерживает ее достаточно долго, чтобы рассмотреть его руку. Ее охватывает охотничий азарт. Она отпрыгивает с пути запряженной лошадьми повозки, но успевает рассмотреть руки, сжимающие вожжи. Одна рука уродливее другой, и, если бы они не казались совершенно дееспособными, можно было бы подумать, что руки возницы были искалечены с рождения или в результате несчастного случая на работе.

Ингеборг садится на новый электрический трамвай на линии Нерребро на Готерсгаде. У водителя маленькие толстые руки с торчащими черными волосками на тыльной стороне кисти и пальцах. Кажется, что руль держат два мелких грызуна. Ингеборг проходит в конец трамвая, который минует Остер Вольгаде, и по пути косится на руки пассажиров-мужчин. Контролер рук Никтосен. Когда трамвай сворачивает на Фредериксборггаде у зеленого парка с тремя длинными рядами деревьев, она хватается за поручень и ловит момент, чтобы изучить мужские руки, которые держатся за поручень под потолком. Трамвай тормозит у площади Грентторвет — это одна из тех остановок, где всегда много народу выходит и садится. А это означает пару дюжин новых рук, которые надо проверить. Ингеборг улыбается, когда трамвай грохочет через Мост королевы Луизы и она видит лодки на озере Сортедам. Когда же она выходит на Нерреброгаде, на остановке сразу после Гриффенфельдсгаде, она замирает и провожает глазами трамвай, идущий в обратном направлении, в сторону площади Конгенс Нюторв, чтобы не упустить последнюю мужскую руку. Мужчина спит, подложив ладонь под щеку; ладонь прижата к стеклу, большая, белая и странно деформированная.

Свернув на Ранцаусгаде, Ингеборг вспоминает, что забыла «Капитана первого ранга» для Петера. Это случается не впервые. В течение последних четырнадцати дней она несколько раз не приносила торты, потому что была слишком поглощена собственными планами. Однажды оставила коробку на пеньке в том месте, где они с Санем встречались. А в выходные они с Санем просто съели все сами.

Сегодня вечером она собирается встретиться с ним. Проходит через двор и крадется по узкой задней лестнице, чтобы не столкнуться с Петером. Всю дорогу по ступеням на четвертый этаж смотрит попеременно то на собственную руку, скользящую по перилам, то на сапоги, ведра и молочные бутылки, мимо которых проходит. В мыслях возникает Генриетта, молчавшая на работе весь день, словно ладонь Эдварда, похожая на ручонку младенца-переростка, зажимала ей рот. Напарница, как обычно, щебетала с покупателями, но стоило им остаться наедине, замолкала и дулась. Ингеборг было совершенно наплевать. Он испытывала истинное облегчение от того, что ей больше не нужно было слушать потоки пустопорожней болтовни.

Ингеборг минует дверь квартиры и продолжает подниматься на чердак. С маленькой площадей, от которой до ее каморки остается десять ступеней, она видит, что дверь приоткрыта, и ее сердце начинает колотиться: наверное, ее уже поджидает Петер.

Она застывает, положив обе руки — белые, с заметными сухожилиями и косточками — на перила, внутренне подготавливаясь к встрече с братом, льстивым и изворотливым по своей сути. Но, открыв дверь, понимает, почему так оттягивала возвращение домой. Быть может, нужно было зайти в закусочную Йоргенсена и посмотреть на мужские руки в мрачном задымленном зале, который она видела через окно, сойдя с трамвая. На ее кровати сидит, ссутулившись огромным телом, Теодор, отец. Ингеборг не может припомнить, когда в последний раз он поднимался в ее комнатушку, но она уверена, что он никогда раньше не садился на ее кровать. Сидит, положив ладони на колени, и она невольно начинает разглядывать его огромные грубые руки.

— Теодор? — говорит она. — Папа?

Он медленно поднимает взгляд, словно она оторвала его от каких-то сложных вычислений. Отец несколько раз кашляет, его лицо наливается кровью.

— Мы знаем, чем ты занималась.

Ингеборг смотрит на окно в крыше, в стекле которого отражаются лучи вечернего солнца, делая его похожим на золотистое зеркало, и думает, стоит ли притвориться, что не понимает, о чем идет речь.

— Боюсь, все уже болтают о нас, — говорит Теодор. — И это после всего, что мы для тебя сделали… Ты предала доверие своей семьи. Ты предала свою страну.

В его голосе нет гнева. Теодор никогда не тронул пальцем ни ее, ни кого-либо еще. Ингеборг думает о том, каким он всегда был рассеянным, как мог сидеть и спать на стуле. Но эту его привычку никогда не комментировали, никогда не смеялись над ним, наоборот, все старались ему угодить. Только теперь, в этот момент, Ингеборг понимает, что каждое движение, каждое слово, сказанное в их доме, было призвано ублажить Теодора Даниэльевна.

Теперь он повышает голос.

— Твоя обязанность — выйти замуж и завести детей. За нормального мужчину. От которого у тебя будут нормальные дети.

Он не смотрит на нее, и Ингеборг думает: «Это больше не моя комната?» Теодор взмахивает в воздухе рукой, похожей на медвежью лапу:

— Не за этого…

Горло пронзает боль, когда Ингеборг заговаривает. Ее голос звучит хрипло:

— Его зовут Сань.

Теодор впервые поднимает глаза. Кажется, он не слышал, что она сказала.

— Может, ты больна, — говорит он.

Ингеборг опускает взгляд на свои руки. Контролер рук Никтосен. Она думала, что ничего не знает о большом мире, но оказывается, она знает не больше о жизни в этом городе Правда ли, что она понимает так постыдно мало? И в то же самое время Ингеборг не перестает думать о том, что он видит в ее руке. Этого она не знает, зато она знает, что у него самые прекрасные руки из всех, которые она когда-либо видела. Они не похожи на руки ни одного мужчины. Длинные, тонкие, золотистые пальцы с чистейшими ногтями, похожими на перламутр. Руки, которые, кажется, никогда не делали ничего уродливого, механического или примитивного. Будто они были созданы для того, чтобы ласкать женское тело.

— Ингеборг, — говорит со вздохом Теодор, словно прочитав ее мысли, — о чем ты думаешь?

На мгновение в его глазах мелькает тепло, но тут же исчезает. Холодным взглядом он меряет ее с головы до ног.

— Кто ты вообще такая без нас?

Ингеборг чувствует, как ее оставляет смелость. Каждое слово причиняет боль, застревая в горле:

— Вы должны встретиться с ним. Меня могут уволить!

Теодор поднимает перед собой сжатый кулак и хмурится, словно сомневается, поймал ли он в него муху.

— Твои сестры и братья будут провожать тебя на работу и встречать после нее. Ты будешь дожидаться их. Тебе не разрешается выходить из комнаты даже в уборную без моего позволения.

Когда Теодор встает с кровати, она видит, что он сидел на расстеленной под ним газете. Сдвинув брови, он вглядывается в смятую первую страницу, словно там написано что-то важное, чего нельзя забыть.

— Ты все это просто выдумала, — говорит он. — Его не существует.