Чтение онлайн

Я говорил заключенным: "Своим отказом от рабского труда я тку полотно свободы, с каждым днем полотна моего все больше, я увеличиваю количество свободы в стране и в мире. Тяжело, как я? Так и я рад бы не мучиться, но ведь не оставляют насильники выбора, а трусость народа вынуждает взять на себя ношу, которую должны бы разделить хотя бы тысячи".

Платон говорил: "И душу -- по крайней мере наиболее мужественную и разумную -- всего меньше расстроит и изменит какое-либо внешнее воздействие" и "Человеку надо быть свободным и больше смерти страшиться рабства", и, если бы я не вышел против насильников насмерть, то получилось бы, что слова его сейчас неверны. Что есть мера насилия, которой противиться человек не в силах. Пришел мой черед жизнию своею отстоять истинность текстов Платона. Я всегда это понимал, но в тюрьме выразил это в слове: "от нас зависит истинность текстов прошлого". Нет у них, кроме нас, защитников. И нежную Ахматову, и пламенную Цветаеву, и обретшего перед смертью душевную крепость Александра Блока сегодня защитить -- своими жизнями -- можем только мы.

3-го апреля 1981 года я вышел в зону и узнал, что В.Пореш держит голодовку, требуя вернуть ему Библию, отобранную лагерной администрацией, 10-го апреля я написал заявление начальнику колонии ВС-389/35 майору Осину, в котором, в частности, писал: "Вы, коммунисты, называете себя наследниками "великой русской культуры", "великой русской литературы" 19 века. Но что бы сказали вам те, в чьи наследники вы записываетесь, -- Лермонтов, Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой, когда б узнали, что вы отнимаете у узника его Библию? Я вам скажу. Толстой бы плюнул вам в глаза, а Достоевский дал бы вам пощечину!", "Вы хотели бы всю землю запачкать старшими лейтенантами Чайками и прапорщиками Набиевыми. Вы бы хотели на место Марины Цветаевой поставить Алика Атаева. Мы не позволим вам этого. Я лично не позволю", "Если через неделю Библия не будет возвращена Порешу, я объявлю недельную голодовку солидарности с голодающим". Заканчивал заявление я призывами, впервые употребленными мною в заявлении от 28.02.1980 г. в защиту Елены Самаревой, арестованной по моему делу, я требовал ее немедленного освобождения:

"Долой палаческую коммунистическую администрацию! Долой режим зажимания ртов! Долой новое коммунистическое общество, в котором благородство преследуется по закону!" В тот же день (10.04.1981г.) за подачу этого заявления я был заключен на 15 суток в штрафной изолятор (ШИЗО).

Когда мне сказали, что в нем меня будут кормить через день, -- я не поверил.

Просидев в ШИЗО неделю, я, в согласии с написанным мною в заявлении, объявил голодовку в поддержку голодавшего Пореша.

Что такое ШИЗО? Это очень интересное место, но скоро о нем не расскажешь. Интересно в ШИЗО с питанием. Один день дают так называемую норму 9-б: 450 г хлеба, 250 г картошки, 200 г кислой капусты, 50 г крупы, 60 г рыбы, 10 г муки, 6 г растительного масла, 20 г соли. На другой день дают 450 г хлеба и два раза в сутки кипяток. Так и чередуют. Чая -- ноль, сахара -ноль, мяса -- ноль, фруктов -- ноль, свежих овощей -- ноль. Прогулок в ШИЗО не положено. Отправлять письма из ШИЗО не положено. Но тюремщики самочинно ужесточают режим содержания в ШИЗО: они не дают не только отправлять письма, но и писать их! Они не дают в ШИЗО читать ничего! "Закон" не запрещает в ШИЗО РСФСР читать, ну так тюремщики запрещают! С 82-го года я непрерывно обращался к прокурорам всех рангов. Я вызывал их, указывал параграфы закона, специально оговаривающие незапрещение читать, и прокуроры придумали (т.е. им вышестоящие прокуроры подсказали) такой прием против меня: на мои требования немедленно отдать приказ администрации лагеря или тюрьмы выдать мне в ШИЗО или карцер книги, газеты, журналы они говорили мне: "Я вам отвечу письменно!" -- "Простите! Вот закон, а вот нарушение его администрацией тюрьмы, лагеря. Вы прокурор по наблюдению за соблюдением законности в местах заключения. Вот и пресеките. Сейчас, немедленно".
– - "Я вам отвечу письменно". Так мне отвечали Чистопольский прокурор Хузиахметов, Пермский областной прокурор Килин, Нижне-Камский районный прокурор Акташев. С 84-го года они стали ссылаться на "Разъяснение", датированное 29 февраля 1984 года и подписанное заместителем министра внутренних дел генерал-полковником Богатыревым, мне его давали читать в карцере, в нем написано: "В целях ужесточения режима содержания особо злостных нарушителей режима, министерство разъясняет, что в ШИЗО и в карцерах РСФСР запрещается давать читать книги, газеты, журналы". Итак, замминистра внутренних дел присвоил себе законодательные функции. Когда я говорил прокурорам, что эта бумажка, это "разъяснение" юридический ноль, что не закон подчиняется замминистру, а замминистра закону, то со мной соглашались все, но книг, газет и журналов не давали.

Писал я и в Прокуратуру СССР, и генеральному прокурору -- вместо ответа меня либо переводили на новое место, либо сообщали, что мое заявление направлено в прокуратуру Татарии (или Перми), а из этих прокуратур следовал спокойный ответ: "Нарушений закона в действиях администрации, несмотря на все наше желание таковые обнаружить, не найдено". Свиданий (личных) я был лишен все семь с половиной лет, и передать сведения о творящемся в бараках ПКТ-ШИЗО и в карцерах тюрьмы не было возможности.

10 сентября 1982 года в Чистопольской тюрьме я написал заявление, в котором объяснял коммунистическому государству свое отношение к его попыткам исправить меня принудительным трудом: "Вы хотите меня исправить принудительным трудом? Простите мне, но я не хочу исправляться", "Есть две ступени насилия, одна -- это не давать делать что-то, это низшая ступень насилия, другая -- это заставлять делать нечто, это высшая ступень насилия, на ней насилуется душа. А я ведь стремлюсь понизить уровень насилия в мире, вот и заставляю вас сойти с этой высшей ступени насилия на низшую", "ст. л-т Чурбанов говорит, что я должен заняться общественно-полезным трудом. Отвечаю: сейчас нет более полезного для общества труда, чем отказываться от принудительного труда в коммунистической политической тюрьме. И нет более тяжелого труда, чем этот, ст. л-т Чурбанов знает, что он такой работы не выдержал бы и месяца. Ст. л-т Чурбанов говорит, что то, что я читаю и пишу -- это труд, полезный для меня одного, а надо, чтобы для всех. А я говорю, что сейчас все, что полезно для меня, полезно и для человечества", "В детстве я любил читать книжки советских авторов, и чтение это, как ни забавно, принесло мне пользу. Как же могу я уступить вам -- ведь это бы значило предать Гайдара и Фадеева, учивших не поддаваться насилию. Вот и получается, что это я защищаю Улю Громову и Любку Шевцову, а вам достается роль их оппонентов (улыбаюсь)".

Я добивался в заключении права не работать, сделать труд в заключении не принудительным, права покупать продукты питания на "присланные" деньги, права иметь свидания в неограниченном количестве, права на присылку книг и продуктов в неограниченном количестве. Сейчас -- по коммунистическим законам -- заключенный имеет право (если не наказан лишением этого права!) покупать в заключении продукты питания только на деньги, заработанные рабским трудом в заключении же. Поэтому я не имел возможности во все годы заключения покупать продукты на деньги, которые присылались мне из дома родителями. Я имел право на эти деньги подписываться на газеты и журналы, которые, в свою очередь, месяцами, полугодиями не выдавались мне из-за того, что меня непрерывно держали в карцерах и штрафных изоляторах.

14.09.1982 г. я был посажен в карцер на 15 суток -- за отказ от принудительного труда, по истечении пятнадцати суток мне было добавлено еще 12 суток -- за передачу сведений о себе стуком по трубе в 20-ю камеру, расположенную над карцером, и за получение сведений о состоянии дел в 20-й камере: "Помилуйте! Люди в коммунистическом государстве должны быть разъединены ("говорите только за себя!", "говорите только о себе!"), а Мейланов и в камере нарушает! Приходится морить голодом и дальше!"

В одном из заявлений уже 1985 года (октябрь) я писал, что "ездовой собаке были бы совершенно непонятны мои требования вывесить какой-то там листок бумаги (о праве не работать): какое еще "право, а не обязанность?" -ездовая собака понимает только кнут и корм. Значит, то, что я делаю -- это утверждение и сохранение различия между человеком и ездовой собакой, это борьба с перевоспитыванием в ездовую собаку, которая хоть огрызается, а везет".

Орлов, беркутов, соколов приручают болевыми пытками и голодом, а человек должен снова и снова являть миру пример неуступчивости насилию. Как ни крути, а либо ты сдал назад перед злом, либо сказал себе и камням, и паукам, следящим за твоей битвой: пойду на смерть, но подлецам, ставящим целью сломить дух человеческий, сломить гордость своей божественной природой, подлецам, со школьной скамьи внушающим: "единица -- ноль!", не уступлю. Никто не узнает? Ничего. Камни узнают. Пауки узнают. Уже и это изменит мир.

Ко мне приходили тюремщики, уговаривали начать работать: "Как только начнете работать, в ту же минуту принесут вам с кухни разницу между карцерной и положенной работающему нормами питания. И какое странное у вас требование: свободный труд, не обязательность, а добровольность труда. Да что же изменится для вас от того, что появится какая-то там бумажка? Для чего вам право не работать, когда вы собираетесь работать?" (майор Тройнин).

"Ездовой собаке этого не понять", -- с улыбкой отвечал я.

Все тот же майор Тройнин говорит мне: "Скажите, разве не аморально кушать и не работать? А ведь вы хоть что-то да едите".
– - "Нет, это не аморально. Аморально красть. Аморально не оставлять человеку выбора. У вас есть сын?" -- "Да..." -- "Так вот: когда он покупает или ловит птицу и сажает ее в клетку, вы, наверное, говорите ему: ты лишил птицу возможности самой добывать себе пищу, ты посадил ее в клетку, поэтому отныне ты обязан ее кормить", точно то же говорю я вам: отпустите меня на волю, и я найду себе пищу сам, держите в клетке -- кормите!! Аморально оплачивать свое заключение, аморально платить тюремщикам за то, что они лишают тебя свободы. Аморально облегчать вам бремя моего содержания. Своим отказом работать я борюсь с вами, борюсь против своего заключения, и это очень морально".