Чтение онлайн

Я не писал и не подписывал протоколы допросов, чтобы, как я писал в заявлении, "не придавать видимости законности преступлениям государства".

На так называемом суде я заявил, что "уголовный суд не правомочен судить книги. Суд над книгой может быть только один: он творится в уме и сердце читателя, склонившегося над книгой, и приговором его может быть только: " Да, с этим я согласен" или: "А вот тут автор меня не убедил..."

Я заявил отвод любому составу советского суда! "Потерпевшая сторона в моем деле -- коммунистическое государство, оно ж и собирается меня судить, а это воспрещается даже советским законодательством: скажем, статьей 59 УПК РСФСР."

"Суд" удалился на совещание, чтобы через пятнадцать минут признать себя правомочным судить мои книгу и плакат. Я ответил:

"Я вас считаю не судом, а президиумом встречи некоммунистического мыслителя с общественностью: ведь в этой стране некоммунистический мыслитель может встретиться с общественностью только на своем суде. Я буду говорить только для сидящих в зале. Я не признбю законным никакой ваш вердикт" (внесено мною в мои "Замечания на протокол судебного заседания")

По поводу своего выступления в защиту Сахарова я в "суде" высказался так: "В любом собрании бывают выступления двух видов: 1) выступления по существу обсуждаемого вопроса, 2) выступления по порядку ведения собрания. Мое выступление в защиту Сахарова было выступлением второго рода -- по порядку ведения в стране собрания. Этим выступлением я оставляю за собой право не соглашаться с Сахаровым и не оставляю за властями права не давать ему говорить. Я добиваюсь установления в стране свободы слова, возможности высказаться и быть услышанном каждому".("Замечания на протокол...").

Пришедшему уговаривать меня написать кассацию на "приговор" адвокату И.Д.Богачевскому я объяснил, что, не признавая советское государство правовым, объявляя подчиненный партии суд преступным, я не считаю возможным обращаться к нему как к правовому органу.

Почему же пишу сейчас? Потому что собираюсь выставить и прошлый и нынешний ваши суды на суд мирового общественного мнения, потому что собираюсь устроить суд над судом. Я требую юридического (а не шутовского литературного) суда над преступниками и преступными организациями по обвинению их в уголовных преступлениях. Партия и советское государство стали -- я писал об этом в своих "Заметках..." в 1977 году -- уголовно-преступными организациями. Уголовного суда над уголовниками! Гласного, открытого всему миру...

Сегодня преступное партийное государство, спасаясь от суда человечества, хотело бы в кабинетах, при закрытых дверях выписать нам -воителям с преступно-организованным обществом -- ... бумажки о "реабилитации"! Преступное партийное государство (-- Кстати, Вазиф Сиражутдинович, а почему так уж сразу преступное?
– - А потому что партийное.) надеется этой акцией утвердить в общественной жизни правило, а в общественном сознании мысль о неподсудности государства, о примате государства над личностью и о -- поэтому -- невозможности судебного процесса между двумя юридически равноправными сторонами --личностью и государством.

Теперь оно желает восстановить нас в правах. Оно нас сажало за нашу борьбу с машиной зла, и оно нам прощает и нас восстанавливает... Оно -- нас. В этом вся идея! Оставить нас объектами. Наказаний, восстановлений -- не важно. Мы вам даруем. Не важно что. Но мы -- вам. Пишите -- и мы рассмотрим. Решим. "А ка-а-а-ак вы хотели?!" Не будет этого больше, "ребята". Теперь мы -- человек и государство -- будем в суде на равных. И равные эти права выявят неравенство наших, перед лицом абсолюта, возможностей и свершений, трудов и дней. У кого этих возможностей больше? "Кто прав?" А давайте в суде поглядим!

Суд над коммунистическим государством необходим.

Считалось, что наша вина устанавливалась открытым судом. Восстановление истины должно -- формально -- вершиться непременно так же: открытым судом и над виновными в придании преступлению против человека видимости законности и над непосредственными исполнителями преступления.

Уж наверное найдутся люди, скажущие мне: "Ну почему ж, Вазиф Сиражутдинович, так желать крови?.. Надо прощать врагам своим..."

Я не прощаю машине зла, я не прощаю винтикам этой машины -расчеловеченным расчеловечивателям. А вы... вас ведь заставляют прощать, и вы миритесь с извращением смысла прощения, как миритесь с извращением всех остальных понятий. Это-то недобровольное, безвыборное "прощение" и растлевает вас... Я требую суда над преступниками и преступными структурами.

Реабилитация -- это восстановление возможностей. Но мы-то -единственные, кто претворил дарованное нам богами в творческую борьбу со злом. Мы показали каким должен быть человек: нераздельно -- мыслителем, воином, политиком, поэтом. Никогда не бывшие рабами, мы даем начало новому народу. Жизнями своими мы доказали, что побеждают не объективные законы истории, -- побеждает всегда человек. Человек, берущий на себя одного бремя ответственности за мир и человечество.

Преступное партийное государство семьдесят два года лишало и лишает народ лучших его. ВЫ ЛИШИЛИ НАРОД УЧИТЕЛЕЙ ЕГО. СЕГОДНЯ ВЫ КРАДЕТЕ У НАРОДА ЕГО ГЕРОЕВ. ВОТ МЕХАНИЗМ РАСЧЕЛОВЕЧИВАНИЯ НАРОДОВ!

Горбачевы-Лукьяновы по-уголовному заявляют: "Это партия сама... Партия -- инициатор перестройки!.." -- Она такой же инициатор изменений в обществе, как нижняя стенка поршня велосипедного насоса инициатор своего движения, -рука человеческая заставляет двигаться поршень! Мы, идейные разоблачители нового -- расчеловеченного -- коммунистического человека и открытые противники враждебного природе человека партийного государства, и поднявшаяся на защиту свободы часть свободного мира заставили и заставляем поршень машины идти на попятный. Чары вселенского коммунистического обмана развеиваются. Мы дали пример творческого им противостояния и творческой победы над ними.

Я заставил бесстыжую расчеловеченную новолюдь заговорить об "ошибках", о "демократизации", о "гласности". Я -- и в тюрьме продолжавший писать: "Вы нарушаете понятие человека, и вам приходится нарушать человеческие заповеди пословиц."

Марченко заставил вас выдавить слова о преступности вашего режима -своими стенограммами вашей жизни,

ВАС ЗАСТАВИЛИ -- ТРУДАМИ И ЖИТИЯМИ СВОИМИ -- ШУМУК, ЩАРАНСКИЙ, ЦАЛИТИС, ПОРЕШ, ОГОРОДНИКОВ, КУКК.

Вас заставили эмигранты, Эмнисти Интернэшнл, возмущенные преступлениями коммунистического государства против конкретных личностей миллионы и миллионы людей -- те, кого еще не коснулась расчеловечивающая благодать коммунизма.

В лагере я отказался работать. В заявлении я писал: "Лагерь ведь у вас исправительно-трудовой, вы хотите исправить меня принудительным трудом. Простите мне, но я не желаю исправляться". Вот так вот приходилось зарабатывать сегодняшнее можно. Открытое противостояние преступному государству вызвало правильную реакцию партии перестройщиков -- мне изменили режим содержания: строгий был заменен тюремным. И не просто тюремным, а строгим тюремным. А этот последний -- специальными постановлениями ("за отказ от общественно-полезного труда...") -- заменялся содержанием в карцере, в общей сложности я провел в карцере более пятисот суток. В карцере... В камере пыток. Голодом -- через день по пониженной норме. Изоляцией -- уже и от заключенных. Без книг, без газет, без журналов, без радио -- с изоляцией от мира. Так зарабатывалось сегодняшнее можно. Так оно вырывалось у инициатора перестройки. Все семь с половиной лет я был лишен личных свиданий, права получать продовольственные посылки, права покупать продукты в тюремном ларьке. Партия перестройщиков, меряя по себе, тщилась и мне объяснить через желудок. Пятого августа 1982 года ко мне в Чистопольскую тюрьму приехал майор КГБ ДАССР Гладыш. Майор повел интересный разговор на тему: "Вазиф Сиражутдинович, никто ж не запрещает Вам иметь собственные мнения... вот только не высказывать их... а иметь... да кто ж против?.." И о свободе слова майор высказался, сославшись на пример ООН: свобода слова в ней есть, а организация неэффективна! Наконец, он попросил меня: "Вазиф Сиражутдинович, смягчите свою позицию (понимай так -- начните работать), и жизнь Ваша сразу изменится." Я улыбнулся майору: "Исправительно-принудительным трудом я заниматься не буду." Майор КГБ ответил: "Значит будете продолжать губить свое здоровье? Зачем Вам это?" -"Нет, я не буду губить свое здоровье. Это вы будете губить мое здоровье карцером и строгим режимом". Прекрасно понимали палачи что делают. Но с точки зрения коммунизма, я, заключенный, должен был зарабатывать неприменение пыток. Палачи понимали, что карцер -- это пытка, что карцер -это разрушение здоровья заключенных, и шли на применение пыток, шли на разрушение здоровья. А понимал ли это я? Ну конечно, да. В своих тюремных заявлениях я неизменно называл карцер пыткой и писал прокурорам, что "никогда не примирюсь с узаконенностью в этой стране пыток заключенных голодом".