Другой Аркадий Райкин. Темная сторона биографии знаменитого сатирика
Шрифт:
«Я вспоминаю, как в конце 1974 года, когда вы (родители мемуаристки. – Ф. Р.) работали в Ленинграде очередную программу и репетировали следующую, которой вы должны были начать гастроли в Москве в новом году, я звонила вам из Москвы, узнавала, как идут спектакли, репетиции, как здоровье. Мама часто звонила мне и жаловалась, что совсем было на нее не похоже. Она говорила, что по утрам кружится и болит голова, что пол встает дыбом, что не может запомнить текста на репетициях, что папа сердится, партнеры недоумевают и жалеют ее… Я умоляла ее заняться своим здоровьем, пойти к хорошему невропатологу, если надо, лечь в больницу. Помню, в отчаянии я кричала в трубку: «Мамочка, если себя не жалеешь, пожалей хоть нас! Это все тревожные и грозные признаки». Мама смеялась и обращала все в шутку, успокаивала меня, говорила, что ее больше заботишь и тревожишь ты, папа. Твоя занятость с утра до вечера, интенсивность и неукротимость твоей работы, заботит «проходимость» некоторых вещей новой программы. Конечно, у нее на первом месте всегда был ты. И вот – новый, 1975-й, роковой для нашей семьи и в какой-то мере для твоего театра, год.
Вы уже в Москве. Встреча Нового года, как часто бывало в последнее время, в доме вашего друга В. Л. Кассиля (известный врач. – Ф. Р.) и его жены Верочки. Было, как всегда, весело, вкусно, уютно, с лотереей, с интересными людьми, с интересными забавами, смешными рассказами, с надеждами, как всегда, устремленными в новый год. А 5 января днем, в доме у своей подруги Светланы Леонидовны Собиновой (куда я отвезла маму на такси), с ней случается страшный смертельный инсульт. Этот день должен был быть последним ее днем. Но счастливое стечение обстоятельств, о котором всегда помнила и любила говорить мама, – Владимир Львович Кассиль, сын Льва Абрамовича (знаменитый писатель. – Ф. Р.), твоего близкого друга и мужа С. Л. Собиновой, незадолго до этого вышел от нее и по профессиональной привычке сказал, куда едет. Ему тут же позвонили. К счастью, это было очень близко. Он вызвал свою реанимационную бригаду и… подарил маме еще пятнадцать лет жизни.
А тогда, 9 января, у вас должны были начаться гастроли в Польше. Владимир Львович сказал: «Аркадий Исаакович, вы здесь не нужны. Мы сделаем все, что нужно. Поезжайте и работайте. Так будет лучше для вас».
Мы переживали страшные дни. Я поехала с тобой, папа, и ты мне сказал: «Будешь играть все мамины роли в программе». И в поезде я днем и ночью учила текст и репетировала. А когда приехали в Варшаву, оказалось, была без голоса – на нервной почве. Врачи мне его восстановили, но ты заболел воспалением легких. Интенсивное комплексное лечение быстро поставило тебя на ноги. Мы каждый день звонили домой. Володя и Котя держали нас в курсе лечения и состояния мамы. Целый месяц, пока нас не было, Владимир Львович и его бригада боролись за жизнь мамы, а когда мы вернулись, она была уже в институте неврологии у Шмидта, где ее постепенно поставили на ноги. Но подвижность руки не вернулась, речь была очень ограничена…»
Третья серия телефильма «Люди и манекены» была показана по ЦТ 9 марта 1975 года (отметим, что именно с марта начались гастроли Райкина в Москве – в Центральном Доме железнодорожника на Каланчевской площади, которые продлятся три месяца – до 31 мая). В июне на экраны страны вышел документальный фильм Марины Голдовской «Аркадий Райкин», а спустя месяц – 6 июля – по ЦТ состоялась премьера еще одного документального фильма «Аркадий Райкин» режиссера Галины Кожуховой. Наконец 1 ноября по тому же ЦТ прошла премьера заключительной серии фильма «Люди и манекены».
Кстати, этот 4-серийный фильм в 70-е годы по ТВ больше не покажут, но будут иногда вставлять интермедии из него в разные телевизионные передачи. Например, первый подобный показ состоится 28 июня того же 75-го: в «Утренней почте» прокрутят сценку «В доме моды» (это там герой Райкина фигурирует в кадре в перекошенном костюме и с дефектами речи).
Короче, тот год прошел под лозунгом «Райкина в массы». Такого активного пиара артиста давно уже не было в советских масс-медиа. Что же случилось? Просто разрядка вступила в свою новую активную фазу после того, как в начале августа 1975 года Брежнев подписал в Хельсинки документы Совещания по безопасности в Европе. Среди этих документов были и такие, которые расширяли культурное сотрудничество с Западом (так называемая, «третья корзина») и позволяли советской культуре двигаться в направлении дальнейшей своей демократизации. И Аркадию Райкину в этом процессе отводилась немаловажная роль, учитывая его статус Главного Художника в советской сатире.
После «Хельсинки-75» многих советских деятелей культуры охватила некая эйфория. Им казалось, что движение в сторону большей демократизации откроет новые перспективы не только для советской культуры, но и вообще для самой системы в целом. Вот почему именно тогда Райкин решает вернуться к постановке оригинальных спектаклей (после пятилетки «Избранного») и в 1976 году выпускает представление под весьма символическим названием «Зависит от нас…» («Дерево жизни»). Причем поначалу был подготовлен к выпуску совсем другой спектакль на иную тему. Но он в итоге сатирика не устроил, как и режиссер, который его ставил. Поэтому постановщик был уволен, и к режиссерскому пульту встал сам Райкин, чего, собственно, он давно и добивался (с этого момента ставить спектакли он будет самостоятельно).
В «Зависит от нас…» в открытую декларировался тот оптимизм, который охватил часть советской интеллигенции после «Хельсинки-75». Второе название спектакля – «Дерево жизни» – несло в себе некий подтекст: под этим деревом подразумевался Советский Союз, а листья дерева – народности, населяющие огромную страну. И каждый лист представлял равнозначную ценность (на фоне еврейской эмиграции эта тема была весьма актуальна).
И вновь обратимся к рассказу Е. Уваровой:
«О будущем говорить легко, потому что оно всегда такое, каким мы его хотим видеть» – так начинался вступительный монолог Аркадия Райкина к этому спектаклю (авторы Л. Лиходеев, Э. Бащинский, М. Гиндин).
О будущем размышляют многие: от авторов научных трактатов до писателей-фантастов. Мысль о том, что будущее закладывается в настоящем, не нова и не оригинальна. Как же воплотить ее в системе художественных образов, достучаться до человеческих сердец? Райкин осуществляет это своими, чисто эстрадными средствами.
«Легко предсказать будущее! Разве кто-нибудь заблуждался, утверждая, что за ночью последует день, за осенью – зима, за пятницей – суббота, если, конечно (пауза, с хитринкой, райкинское выражение глаз), по нашему желанию ее не перенесут на понедельник. (И снова серьезно, спокойно, нигде не педалируя текст). Будущее прекрасно, оно чисто, оно справедливо, потому что в нем никто еще не совершил ни одного плохого поступка».
Неторопливая речь. Полное отсутствие жестов. Жизнь уподобляется цветущему и плодоносящему дереву, изображенному на занавесе. Оно стоит и стоит, несмотря на проносящиеся ураганы и грозы. Но, как всякое дерево, требует заботы и ухода.
Неуловимое изменение мимики артиста, а главное, выражения глаз; и только что живые, сверкающие умом, они как бы стекленеют: «Все листья хлорофилл вырабатывают, я один не буду – ничего не случится!»
Так в продолжение всего монолога интонации патриотизма, гордости за «наше дерево» прерывались беспокойными, тревожными ритмами. В легких, эскизных набросках возникали персонажи, выражающие различные жизненные позиции.
Приспособленец мечтал прожить «в середочке, в серединочке», чтобы и солнцем не пекло, и ветром не обдувало. «Хор видели? В тыщу человек. Как поют, слышали? Ну а если один, где-нибудь там в середке… не будет петь, а только рот открывать? Разве заметишь?»
Собственник-южанин вполне доволен собой, своей «философией», образом жизни: «Что такое общественное дерево? Это мое, твое, его, наше! То есть чье? Ничье! А что такое личный дерево? Это не твое, не его, не наше. А чье? Мое! Теперь ты понимаешь эту разницу между «мое» и «наше»? Это сложный арифметический задача. Если от «ваше» отнять «наше» будет «мое»… Кто кушает с общественный дерево? Все… общество… в целом… Все кушают, кушают, кушают. Кто кушает с личный дерево? Непосредственно!» – наклон корпуса вперед, на лице сладкая улыбка, рука у груди. Произношение небрежное, согласные проглатываются и сливаются – при «неограниченных» жизненных возможностях его поймут с любым произношением. «Так что я всей душой за это общественный дерево. Но пусть рядом с ним стоит еще один дерево, пусть маленький, но личный».
И вот уже на месте собственника любитель поживиться за счет общественного дерева. Изменения неуловимы и в то же время очевидны – другие пластика, жесты, выражение глаз, интонации.
Каждый «мимоходом» показанный персонаж так узнаваем, что зал всякий раз взрывался смехом. Но голос артиста крепнет. В нем звучат печаль, боль, негодование. Кто-то из-за кусочка коры готов все дерево ободрать! Другой тут как тут, уже с мешком! «Братцы, да не рубите вы ему корни!» Интонации достигают трагедийного накала. «А дерево-то стоит и стоит. Я живу и удивляюсь… Каковы будут плоды, зависит от нас…» – руки артиста словно обнимают всех сидящих в зале, призывают не забывать о самом важном в нашей жизни – общем «дереве»…»
Здесь прервем на время повествование рассказчицы для короткой ремарки по поводу фразы «Братцы, да не рубите вы ему корни!». В ней читался подтекст, опять же отсылающий нас к прежней теме – к еврейской эмиграции. В тот момент, когда она началась, советская власть серьезно зашаталась. Ведь на протяжении десятилетий евреи составляли чуть ли не половину провластной советской элиты (были ее корнями), оказывая серьезное влияние практически на все процессы, которые происходили в обществе. И вот эта самая половина внезапно начала отторгать общее целое: образно говоря, отдельные органы некогда единого организма внезапно отказались участвовать в общем процессе его работы. Естественно, после такого демарша будущее данного организма рисовалось в весьма пессимистическом ключе: впереди перед ним маячила инвалидность, а затем и смерть. Именно это в итоге и произойдет с СССР.
Значительная часть еврейских интеллектуалов прекрасно это понимала, поэтому старалась если не воспрепятствовать тому, чтобы их соплеменники покидали СССР, то хотя бы заставить их задуматься об этом. Поэтому Владимир Высоцкий написал песню «Мишка Шифман» (1972; «нет зубным врачам пути – слишком много просятся (в Израиль). Где на всех зубов найти? Значит – безработица»), Аркадий Райкин выпустил спектакль «Зависит от нас…» (то есть и от евреев в том числе: дескать, без них «дерево жизни» может засохнуть), а рок-певец Андрей Макаревич чуть позже родит свою знаменитую песню «Скворец» (1982; в ней речь шла о том, как некий скворец отказывается покидать родные края, в то время как все его пернатые сородичи поступают диаметрально наоборот).
Самое интересное, но многие евреи-отъезжанты чуть позже действительно придут к выводу, что лучше, чем в СССР, им нигде не жилось. Но будет поздно – поезд уйдет.
И вновь вернемся к тексту Е. Уваровой, которая пересказывает вступительный монолог Райкина в спектакле «Зависит от нас…» (кстати, таких монологов там будет большинство, а сценок с актерами – всего-то две):
«Под деревом скапливается мусор. «Но где взять время для того, чтобы убрать этот мусор? Ночью-то ведь не убрать. Ночью ж ни черта не видать. Днем видать, но могут неправильно понять. Вот, скажут, видали? Мусор метут. Значит, есть мусор, ежели его метут?.. Ах, как нам хочется польстить собственным глазам! Ах, как нам хочется не обременять себя излишним сердцебиением! А ведь глаза-то видят, пока они открыты».
К концу десятиминутного монолога в зале возникла напряженная тишина, которая, по признанию Райкина, является для него самой дорогой реакцией. Чтобы добиться такой тишины, заставить зрителей задуматься, нужно освободить слова от поверхностного, примелькавшегося звучания. «Главное – мысль! Как вы выстраиваете мысль. Самое интересное не слово, а течение мысли»…»
Последнее определение весьма верно. Райкина можно было смело отнести к артистам мыслящим, которые видят свое предназначение в том, чтобы в первую очередь достучаться до ума зрителя. Цель развлечь зрителя для таких артистов всегда стоит на втором плане. И все же долгие годы Райкин виртуозно совмещал в себе две эти ипостаси: умного артиста и развлекающего. С течением времени (и с возрастом) развлекательное начало в райкинском творчестве стало постепенно отходить на второй план, зато умное доминировать. Это началось еще в 60-е годы, когда Райкин стал все чаще включать в свои спектакли монологи, длящиеся по 10–15 минут. А со спектакля «Зависит от нас…» («Дерево жизни») на сцене окончательно утвердился Райкин-философ. Хотя общественные процессы в стране шли как раз в обратном направлении – от умного к развлекательному. Это было результатом той мелкобуржуазной конвергенции, которая началась в стране еще во времена Хрущева, а при Брежневе успешно была продолжена. И во вступительном монологе Райкина звучала неприкрытая тревога о том, что собственник идет на смену общественнику. А первый гораздо легче реагировал на острословие, чем на остроумие. Поэтому Райкин-философ был им уже не нужен, их кумирами становились другие юмористы – попроще. Например, Роман Карцев и Виктор Ильченко или Геннадий Хазанов. Львиная доля их репертуара базировалась именно на острословии, а в «высокие сферы» они старались особенно не лезть. Райкин шел иным путем, но этот путь был изначально обречен на поражение. Мог ли он поступить иначе? Вряд ли. Как верно заметил М. Жванецкий:
«Аркадий Исаакович стал переходить к трагедии, потому что она легче дается. Так называемая мудрость легче дается. Эйнштейн сделал свое открытие в двадцать восемь лет, все лучшее рождается в ту, первую, половину жизни. Так, видимо, и юмор. Его краткость – это как выстрел истины, сформированной остроумно. Не острословно, а остроумно. Это и есть лучшее блюдо, которое может изготовить повар. Мы все переквалифицируемся…
Я тоже неудержимо ползу в область мудрости. Кому она нужна, эта мудрость! Как больница! Вот там, раньше – главное, там блеск, там молодость, там ум, там и мудрость, которая не нуждалась в слезах. Она нуждалась в смехе, чтобы все поняли, вся публика была заодно. А тут четыре бабки заплачут! Мудрость – удел больного человека. Переход в мудрость – это уже трагизм…»
Напомним, что именно с начала 70-х здоровье Райкина стало катастрофически ухудшаться. После инфаркта осени 1971 года у него было еще несколько микроинфарктов, которые, несомненно, ускорили процесс его трансформации в сатирика-философа. Ему уже разонравилось смеяться. Кстати, так происходило не только с Райкиным.
Например, Владимир Высоцкий, который примерно до начала 70-х выдавал одну веселую песню за другой, потом тоже заметно посерьезнел и искрометных песен уже почти не писал. Его последние произведения обрели некий философско-трагический оттенок.