Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Начало
Шрифт:
Прошло около двух часов, когда я, наконец, решился. Мой друг никогда не отменял задуманного и приучил меня к этому. Решено, значит, решено. Я решил бросать шашку прямо в закрытое окно. Звон стекла, рассуждал я, создаст еще большую неразбериху, и на этом тревожном фоне поступок моего друга при удачном стечении обстоятельств будет смотреться только выгоднее. Я вдруг страшно занервничал, потому что, будучи образцом законопослушности, никогда не совершал даже мелких правонарушений. Рука с шашкой отказывалась начинать замах, я бесконечно озирался, хотя уже почти стемнело, и никого поблизости не было. Продолжая оглядываться и почти не целясь в сторону окна, я кое-как заставил себя сделать бросок. Удивительно, что я не промахнулся. Но шашка все же так и не влетела внутрь.
Оказывается, решительный Холмс и не думал сдаваться. Дождавшись, когда ноги у него окрепли и перестали дрожать, он, вопреки восклицаниям встревоженной мисс Адлер, что, мол, надо бы еще полежать, осторожно доковылял до окна, чтобы подышать немного свежим воздухом и прийти в себя. Когда он отворил створку, шашка ударила его в лоб и отскочила наружу, шлепнувшись в клумбу с нетронутыми розами. Я не дождался, чтобы посмотреть, дымится ли она, и слово «Пожар!» уже кричать не стал. В этот вечер все как-то не очень хорошо и в точности получалось, и я предпочел больше не рисковать. Резвым бегом переполненного надеждами любителя приключений я направился в нашу квартиру на Бейкер-стрит и стал там дожидаться известий.
Холмс появился через два дня и рассказал, что все это время пролежал в этом замечательном доме, полном добрых людей. И пробыл бы еще дольше, если б душевная мисс Адлер не застала его случайно за перетряхиванием содержимого ее бюро. Девушка очень опечалилась и призналась Холмсу, что, ухаживая за ним, успела привязаться и проникнуться к нему глубокой сердечной симпатией. Ее особенно восхитило, по ее словам, то, как ловко мой друг точным движением головой отразил летящий снаряд и спас ее дом от пожара. Но все же, заявила она, рыться в ее личных вещах она не позволит даже ему и потому ждет объяснений. Холмс просто и с достоинством заявил ей в ответ, что он не грязный вор, а уважаемый частный детектив, честно выполняющий свою работу. Напомнив девушке о ее чувствах к нему, он попросил ее не марать и не растаптывать их, то есть обойтись без вызова полиции, и тотчас покинул дом.
Когда через неделю хирург снял с головы Холмса повязку, ничто больше не напоминало нам про эти события. Единственное, заказчику пришлось вернуть задаток за невыполненное поручение. Но кто-то прознал об этой истории, и почему-то подал ее в совершенно измененном виде, еще и выставив меня рассказчиком выгодной для нас небылицы. Я не знал, что и подумать, и растерянно механически перечитывал "Скандал в Богемии".
Холмс тем временем набросился на свой завтрак с жадностью, в которой голод состязался с возбуждением от свалившейся на нас удачи.
– Лестрейд лопнет от злости! Уже ради одного этого стоило ввязаться в вашу авантюру. Славный день. Я верю, Ватсон, что это хорошее предзнаменование. Вы разбудили во мне Холмса, какого еще не знали. Увидите, нас ждут великие дела!
Пребывая в смятении и так и не придумав, как убедительнее поприветствовать это пробуждение, я сослался на головную боль и совершенно растерянный поднялся к себе.
3. Из записей инспектора Лестрейда
10 августа 1891
Некогда жирные щеки побледнели и отвисли. Лицо, перенесшее лишения, тем не менее, сохраняет некоторые основополагающие черты присущей внешности. Передо мной душераздирающее зрелище, превзойти которое в его трагизме суждено не многим воплощениям страдания. Джабез Уилсон – не то чтобы толстяк, но явный любитель вкусно и плотно поесть, еще недавно благополучно упитанный, а теперь волей жестокой судьбы принужденный к длительному воздержанию от пищи. В состоянии истощения и обморока он был доставлен в госпиталь, где мне не сразу удалось уговорить врача позволить беседу с единственным пока свидетелем по делу, которое газетчики, едва только станет об этом известно, несомненно, в своей крикливой манере нарекут "Ограблением уходящего века".
Конечно, из гуманных соображений стоило бы дать ему время прийти в себя, но сейчас время – непозволительная роскошь. Да и роль этого несчастного нуждается в прояснении, так что судить о его непричастности пока рано.
Три часа назад в кобургском отделении "Си Эс банка" ["City&Suburban bank" – прим. ред.] была обнаружена пропажа крупной суммы. Тридцать тысяч французских наполеондоров исчезли через дыру в полу подземного хранилища, аккуратно прикрытую придвинутой на место плитой. По счастливой случайности (если так можно выразиться в подобной ситуации) в выходной день возникла срочная необходимость попасть в хранилище, иначе исчезновение обнаружили бы только в понедельник, на что, конечно же, делался расчет. Мистер Мерриуэзер, нервический господин, возглавляющий пострадавший филиал, не нашел ничего лучше как призвать на помощь сразу обе конкурирующие фирмы – полицию Сити и Скотланд-Ярд. Наши соперники, у которых банк располагался практически под носом, прибыли вперед нас и первым делом ринулись в хранилище. Мы застали их уже на выходе изрядно озадаченными. Встреча прошла под знаком сдерживаемого неприязненного недоумения инспектора Джилларда, олицетворяющего собой силы Сити, возможно, лучшие. Он решительно не понимал, что мы делаем на его территории. Признаться, я тоже, и осознание нашего двусмысленного положения принуждало меня помалкивать, пока немалая часть энергии и невымышленных способностей Джилларда отвлекалась на болезненную ревность в наш адрес. Последний шанс разрядить воинственную атмосферу был упущен, когда Джиллард категорически отказался объединить усилия и сформировать единое следствие, настояв при этом еще и на своем преимуществе во всех смежных аспектах, где неизбежно пришлось бы делить или совмещать полномочия. Первым таковым, примененным на деле, стало его право первоочередности в проведении всех процедур дознания, для чего он уединился с управляющим в его кабинете. Нам не оставалось ничего иного, как спуститься в хранилище, которое Джиллард уже обследовал, и тут неожиданно судьба выказала притесняемым свое великодушие. Из всей массы прибывших полицейских, по обыкновению, крупных и рослых, именно среди моих людей нашелся единственный щуплый человечек – детектив-сержант Трэйси, чьи узкие плечи позволили ему протиснуться в инженерное сооружение удачливых грабителей. Трэйси, так ни разу и не застряв, проследовал по обратному маршруту похитителей, и тесный тоннель привел его в погреб дома. Там в одной из комнат им и был обнаружен несчастный узник. Это был владелец дома Джабез Уилсон. Вывеска с его именем над входом сообщала, что здесь находится и ссудная касса, а ниже ее на двери в вершинах невидимого прямоугольника расположились четыре мелких бумажных клочка – таких, которые оставляет по углам за собой оторванный лист бумаги. Кое-кто из соседей оказался поблизости и подтвердил, что несколько последних дней на двери Уилсона красовалось написанное чернилами объявление, в котором сообщалось, что касса временно не обслуживает, и выдача ссуд возобновится только в пятницу восьмого числа. Разумеется, в тексте не было ни слова о том, что деятельность кассы приостановлена, так как ее владелец намеревается просидеть все эти дни крепко привязанным к стулу с заведенными за спину руками, с кляпом во рту и завязанными глазами. Как бы то ни было, именно в таком положении он и был обнаружен, причем невольник продлил свое отсутствие дольше заявленного на два дня с лишним. Голова его свисала к груди, и, когда Трэйси взялся оказывать ему первую необходимую помощь, он почти не реагировал и не отзывался на вопросы. Как он показал позже, в таком положении его продержали несколько дней. Кляп вынимали лишь на минуту, чтобы дать воды. Его не кормили вовсе, на шее соорудили хитроумную удавку, затягивающуюся от малейших попыток пошевелиться. Иными словами, он пережил жесточайшее заточение, в сравнении с которым пребывание в Нью-Гейте или в Пентонвилле покажется восхитительным отпуском, в память о котором обязательно привозят открытку с запечатленным на ней видом благостных мест. Напряжение неудобной позы, голод и длительная неподвижность изнурили его до бесчувствия, и, когда его обнаружил Трэйси, он был в состоянии, близком к помешательству. Вернуться к банку Трэйси предпочел уже по улице, но ему хватило такта и сообразительности проделать это и сообщить мне о своих достижениях незаметно от рыскающих поблизости подчиненных Джилларда.
Дом Уилсона находился на Сакс-Кобург-сквер всего в какой-то сотне ярдов от банка, но, преодолев ее, мы оказались в районе совершенно иного рода. Впрочем, подобная перемена неудивительна для Лондона. Здесь на таком смешном отрезке вполне свободно умещаются контрастные миры наполненных шумным гомоном центральных артерий Сити со снующими по ним юркими кэбами и степенными омнибусами и тихих непрезентабельных закутков вроде той же Сакс-Кобург-сквер с чумазыми домишками и клочками облезлой растительности.
Даже не принимая в расчет кодекс джентльмена, соображения элементарной порядочности подразумевают ответственное отношение к собственным обязательствам, к числу которых принадлежит своевременный возврат долга. Чувствуя себя в определенной степени задолжавшим инспектору Джилларду, я решил не тянуть с оплатой по счету и предпринял все нужные меры, чтобы вынос не способного передвигаться самостоятельно Уилсона из дома и его переезд в экипаже в больницу прошли мимо внимания людей из полиции Сити. Я прекрасно понимал, что у них нет выбора, кроме как пройти путем Трэйси, ради чего они в настоящий момент перетряхивают свой штат в поисках агента подходящей комплекции. И тем не менее, стоя в погребе Уилсона и поглядывая на вход в лаз, я сумел удержать себя от искушения забаррикадировать его массивной антресолью, дабы спущенный в нору со стороны хранилища фокстерьер конкурентов не вернулся назад ни с чем. Тем более, что бедняге, не имевшему возможности развернуться, пришлось бы проделать обратный путь, так сказать, задним ходом, в том числе и умудриться таким способом преодолеть почти вертикальный подъем к выходу из норы. При этом я, конечно, осознавал, что являюсь не первым, кому пришлось побороть такой соблазн. Грабители тоже в некотором роде пошли против своих интересов. Они не только не умертвили Уилсона, но и сделали все, чтобы он был вовремя обнаружен. Вовремя для его спасения. Такое благородство оставляло нам шансы отыскать их и выразить им признательность за столь редкое в их среде качество. Досадно было осознавать, что я себе позволить такую же душевную щедрость к Уилсону не могу. Одежда Трэйси пришла в полную негодность, и я не имел права потерять добытую такой ценой фору перед Джиллардом. Этим и объяснялась бесцеремонность, с какой я настоял на скорейшем допросе свидетеля. Впрочем, мне особо не препятствовали. Уилсону уже полегчало настолько, что он отведал бульона и попробовал занять историей своих злоключений сиделку. И все же передо мной был еще крайне измученный человек, нуждавшийся в паузах, из-за чего разговор порядком затянулся, так что детектив-сержант Пратт, составивший мне компанию, не испытал проблем с протоколированием полученных показаний.
– Что с вами случилось? – был мой первый вопрос, на который пострадавший отозвался стоном жалости к самому себе. Вопрос взывал к воспоминаниям, мгновенно пробудившим слезы.
– Кто вы? – всхлипнув отозвался он так тихо, что мне пришлось придвинуться.
– Инспектор Лестрейд. Скотланд-Ярд.
– Полиция! – простонал он почти так же беззвучно, но с таким отчаянием, что мне стало не по себе. – Почему я сразу не обратился к вам!
– А могли?
– Что? – то ли не понял, то ли не расслышал он. Мне это начало надоедать.
– Вас обнаружили связанным в одной из комнат вашего дома. Как это произошло, вы можете рассказать?
– На меня напали.
– Кто?
– Сполдинг, – собственное упоминание имени виновника вызвало гнев, придавший ему сил, и он заговорил гораздо громче, почти с жаром. – Он оказался негодяем, инспектор! И еще – мистер Росс. Они все заодно!
– С кем?
– Друг с другом. Это все одна шайка. Вы должны их поймать, инспектор! И как я раньше не догадался!
– Вы назвали имена, Уилсон. Откуда вы знаете этих людей?