Чтение онлайн

И некоторые тогда ушли. Не то чтобы много, но с нашего курса человека три-четыре. Не выдержали. Помню, ушел один солдатик. И девушка, которая пришла в МВТУ, скорее всего, за женихами. Ну, эти оба оказались здесь не у дел. А вот несколько человек тоже должны были уйти, но удержались буквально на зубах. Знаний у них не хватало, особенно поначалу, зато характера в избытке. Это были настоящие бауманцы. Еще долго было нам трудно и приходилось проявлять характер. Примерно курса до третьего. Зато потом… потом учеба превратилась в удовольствие.

Замечательный человек был этот однорукий преподаватель, но не сложилась у него судьба в МВТУ. Ушел он потом. Точной причины не знаю, поэтому говорить трудно, но вроде бы сманили его куда-то заведовать кафедрой, читать лекции.

Этот человек был мне симпатичен, очень нравился его свободный, раскованный метод работы. К такому зачету бесполезно готовить шпаргалки. Кто может заранее предположить, что в ту или иную минуту придет в его незаурядную голову. Что он предложит решить и над чем поразмышлять. Зато, если ты получал у него зачет, никаких экзаменов можно было не бояться.

МВТУ подарило мне множество интересных людей, которых я встретил потом, когда был физоргом курса, членом бюро, заместителем секретаря комитета комсомола. Между прочим, я никогда не был первым секретарем комитета комсомола МВТУ. Считаю, что это справедливо, потому что там были люди более достойные и более сильные, чем ваш покорный слуга.

Примером же для всех нас в те годы и потом был Николай Григорьевич Егорычев. Тогда я и предположить не мог, что моя судьба так плотно и неразрывно сплетется с его жизнью.

А ведь я был у него накануне смерти. Вечером. Пришел с работы, тогда я уже был депутатом, и сразу заглянул к нему. Мы жили на шестом этаже, он на пятом. Все было вроде бы нормально. Мы долго и хорошо разговаривали. Он ни на что не жаловался в этот вечер (он вообще жаловаться не любил), но, похоже, у него действительно тогда ничего не болело.

Спрашиваю его:

– Николай Григорьевич, а вы в Бога верите?

Вот уж не знаю, отчего и почему тогда мне это влетело в голову… впрочем, каждый человек о таком когда-то задумывается.

Только потом, много времени спустя, я узнал, что дед его по материнской линии – Тарасов Семен Тарасович, крестьянин деревни Митино, был церковным старостой, владел лесным участком в Московской губернии, поставлял лес для строительства храма Христа Спасителя в Москве, за что был отмечен персональной медалью. Дед на свои средства построил церковь в деревне Рождествено (ныне Митино). Сразу, когда это стало возможно, они – Егорычевы – восстановили этот храм, который действует и поныне. Мы просили (это было уже при Лужкове), чтобы улицу, где стоит храм, назвали именем Семена Тарасова. Нам ответили, что вопрос можно будет решить только через пять лет. После того прошло много больше пяти лет, но улицу так и не переименовали…

На мой вопрос Николай Григорьевич ответил не сразу. Он глубоко задумался, потом сказал:

– Знаешь, Борис, я отвечу тебе так: в существование некоего высшего разума в нашем большом мире (вообще в Космосе) я верю, но к церкви это, по-моему, отношения не имеет. Я был и остаюсь верующим атеистом.

Он не кривил душой. Мне кажется, что такое ощущение есть у многих…

Ну а теперь я попробую, в силу своих возможностей и любви, нарисовать для вас портрет дорогого для меня человека.

Николай Егорычев учился в Московском высшем техническом училище имени Н. Э. Баумана, когда началась война. Он, студент бронетанкового факультета, которому до диплома оставалось всего ничего, должен был вместе с коллективом эвакуироваться в Ижевск. Но Николай записывается добровольцем в московское ополчение. Первый рубеж обороны этих солдат, юнцов, вчерашних студентов – окопы у моста через канал Москва – Волга. Рубеж, на котором был остановлен враг в своем, казалось бы, неудержимом наступлении на Москву. Потом после нескольких ранений, после Победы он вновь в МВТУ. Студенческое общежитие, комитет комсомола, партком. Его выбирал не только коллектив, его выбрало время.

Николай Григорьевич сыграл в моей жизни, как и в жизни тысяч людей, чрезвычайно важную роль. С легкой руки секретаря Бауманского райкома партии Н. Г. Егорычева в 1958 году Бориса Пастухова, только что получившего диплом МВТУ имени Н. Э. Баумана, несмотря на его сопротивление и желание работать по распределению, избирают вторым, а затем и первым секретарем Бауманского райкома ВЛКСМ. Пройдет совсем немного времени – и секретаря, скажем скромно, не самого плохого в Москве райкома ВЛКСМ городской комитет партии рекомендует секретарем горкома комсомола. Все это происходило при самом непосредственном участии Николая Егорычева.

Летом 1967 года, уже в качестве секретаря ЦК ВЛКСМ, я присутствовал на том, без преувеличения, историческом пленуме ЦК КПСС, где выступал секретарь Московского городского комитета КПСС Егорычев. Это была незабываемая речь!

В наше время любой говорит все, что бог на душу положит, не выбирая слов и выражений. Перечитывая сейчас выступление Н. Г. Егорычева на пленуме ЦК КПСС в том самом 1967 году, его критичность может показаться сущей ерундой. Но тогда для многих сказанное Николаем Григорьевичем было смелым откровением человека, который выстрадал каждое слово, произнесенное с высокой трибуны.

Руководитель московских коммунистов оказался первым в брежневские времена, кто, не бросая тени на авторитет партии, говорил об исключительно важных и насущных проблемах страны и партии, очень продуманно и доказательно критиковал оборонную политику страны. Ну а кто в то время был Верховным главнокомандующим, объяснять не нужно. Я видел и слышал реакцию присутствующих, слышал бурные аплодисменты, которыми проводили Егорычева участники пленума ЦК от трибуны до самого его места в зале. И только Леонид Ильич сидел мрачный как грозовая туча.

Спустя многие годы, анализируя события первого и второго дней работы пленума – на первом блестящее выступление Егорычева и бурные аплодисменты в его адрес, а на втором – огульное поношение сказанного Николаем Григорьевичем, – я понял, как рискованно и опасно было говорить в те времена о том, что думаешь. Егорычев конечно же знал об этом. Недаром, когда Николай Григорьевич шел тогда на трибуну, мне показалось, что он шагал столь же решительно и убежденно, как в годы войны, когда замполитрука батальона первым поднимался из окопов, чтобы вести за собой в атаку своих товарищей-красноармейцев на Калининском фронте и под Киевом…