Чтение онлайн

– Купите оба, тогда спора не будет.

Женщины с тюками проплыли. Появился ишачок. (Было похоже на смену кадров в кино: только что было одно – теперь другое.) На ишачке сидел чернобородый мужчина. Он важничал – на нём был новый халат, подпоясанный тремя поясными платками. Между синим и красным платком торчала лепёшка. За ишачком семенила женщина, жена чернобородого. На её голове был тюк; в одной руке она несла корзину с гусями, в другой – закрученные верёвкой подушки; к спине был привязан ребёнок. Малыш лежал в платке, словно в люльке.

– Смотрите, сколько она всего тащит! А этот, на осле, пустой сидит! – возмутился Севка.

– С гор, – совсем тихо сказал Карим. – Там, в кишлаках, есть ещё дикие люди.

– Дикие люди! А мы кто? Смелые мы или нет! – Катька даже ногой топнула и бросилась наперерез ишачку. Карлсон и мальчики – за ней.

– Как вы смеете! Сами едете, а апа и тюки несёт, и гусей, и ребёнка! – закричала она прямо в лицо чернобородому. Ишак остановился. Карлсон залаял.

«Ну, сейчас будет», – подумал Севка. Но чернобородый не рассердился. Похоже было, что он даже обрадовался случаю поговорить, хотя бы с ребятами.

– Ты, девочка, русский, – важно сказал он. – Ты не знай наш обычай. Носит – плохой джигит, хороший джигит – не носит. Хороший джигит – ничего не носит.

Но Катька совсем не была расположена к беседе о джигитах.

– Сейчас же возьмите тюки! – шипела она громко.

На них стали оглядываться. Идущие мимо – замедляли шаг, кое-кто останавливался. Чернобородый помрачнел и насупился.

– Вай, – сказал он. – Пустой девчонка. Шумливый, как мешок с орехами. Хых-хых, – ткнул он палочкой в спину ишачка, понукая его ехать.

– Постой, ака (то есть «старший брат»), – остановил его Карим, – скажи мне, твой ишак тоже джигит?

– Зачем говоришь пустое? Ишак – это ишак, джигит – это джигит. Как может ишак быть джигитом?

– Раз ишак не джигит, тогда пусть ишак и несёт тюки.

Чернобородый растерянно заморгал и стал озираться, ища сочувствия. Но свидетели этой сцены были явно на стороне ребят. Над попавшим впросак джигитом начали подшучивать, кое-кто заулыбался. Румяная круглолицая девушка в красной бархатной безрукавке смеялась не таясь. Карлсон принялся лаять, гуси переполошились и загоготали.

Тем временем Карим и Севка освободили aпy от тюков. Джигиту пришлось спешиться. Делая вид, что ничего не произошло особенного, он снял один из своих платков, связал тюки и стал навьючивать ишака.

Солнце близилось к полудню, когда ребята и Карлсон пришли на базар. Основная торговля подходила к концу, но толчея между рядами была не меньше, чем перед прилавками Гостиного двора накануне Восьмого марта. Поэтому Севка рот раскрыл, увидев Тоню-Соню. Удивило его не то, что Тоня-Соня оказалась на базаре, и не то, что шла она как в замедленной киносъёмке, – здесь все двигались медленно, только машины носились на повышенных скоростях, – а то, что шла Тоня-Соня словно не в толпе, а по безлюдной улице. Глаза её были устремлены в какую-то далёкую даль, при этом она ни на кого не натыкалась и её никто не толкал. Прямо номер из цирковой программы.

– Вы к усто? – задумчиво спросила Тоня-Соня, когда ребята загородили ей путь.

– К усто, – ответил Карим. – «Усто» значит «мастер», – объяснил он Севке.

Тоня-Соня, ни слова не говоря, повернулась и пошла впереди них.

В конце торговых рядов стоял чисто выбеленный домик с галереей – айваном. Крышу айвана поддерживали деревянные колонны, окрашенные в синий цвет. На дощатом полу лежал потёртый ковёр.

В глубине айвана у самой стены сидели на корточках три старика в пышных белых чалмах. Они передавали друг другу красную розу и по очереди нюхали её. Четвёртый старик в белой рубашке без воротника, в скромной голубой повязке на голове сидел, скрестив ноги, на самом краю ковра.

«Это и есть усто», – догадался Севка.

Широкое скуластое лицо усто было изрезано мелкими морщинками, редкая борода имела неопределённый бело-жёлтый цвет, но раскосые карие глаза смотрели живо и весело. В руках усто держал нераскрашенное глиняное блюдо. Стопки таких же блюд и холмы горшочков высились слева от мастера. Своим золотисто-коричневым цветом они напоминали землю, какой она бывает под лучами восходящего солнца.

Справа стояли расписанные тарелки, кружки, горшки. Покупатели отбирали понравившуюся посуду, клали деньги в высокий кувшин, подходили к айвану и говорили: «Рахмат, усто», то есть «Спасибо, мастер».

– И тебе спасибо, – отвечал усто, поднимая глаза от работы.

– Здорово, – шепнул Севка Кариму, – лучше, чем в магазине самообслуживания: и без кассира и без контроля. А обмана не бывает?

– Кто захочет обмануть почтенного усто? – удивился Карим.

На левой ладони усто безостановочно крутилось блюдо, в правой была кисть, которой он набирал жидкую краску. И там, где кисть дотрагивалась до блюда, появлялись синие цветы, жёлтые плоды, зелёные ветки.

Несколько человек смотрели, как работает мастер. Ребята протиснулись вперёд.

– Салам алейкум, усто Саид, – сказал Карим.

– Ваалейкум ассалам, деточка. Пришёл поработать, помочь старику пятидневное задание за четыре дня сделать? Садись, садись.

– Я не один, я с друзьями.

– Твои друзья – и мои друзья. В айване всем места хватит.

– Салам, усто, – сказали Катька и Тоня-Соня, садясь на ковёр.

– Салам, усто, – пробормотал Севка и подумал: «Не так уж трудно говорить по-узбекски».

Сначала все сидели молча и только смотрели, как крутятся тарелки на ладонях усто и Карима. Потом разговорились. Всё началось с вопроса, который задал Севка:

– Усто, почему вы рисуете только цветы да линии? Нарисуйте, как птицы летают в цветах или космонавта в космосе.

Старики в глубине айвана замерли. Тот, у которого в руках была роза, так и застыл, держа цветок. Усто Саид покачал головой:

– Нельзя, деточка. Птицу и космонавта нельзя. В святых книгах сказано, что Аллах запретил изображать человека, зверя, птицу, а кто ослушается, тому гореть в вечном огне.

Старики в знак подтверждения прикрыли веки. Тот, что держал цветок, громко втянул в себя душистый воздух.

– А почему сказано, что Аллах запретил рисовать человека? Ему разве не всё равно? – не унимался Севка.

– Непонятливый, – заговорила Тоня-Соня. – Запретил, потому что этот выдуманный Аллах хотел один создавать живые существа. Это называется «вдохнуть душу». А художники, когда рисуют, тоже вдыхают душу в то, что нарисуют. Вот Аллах и не разрешил им, чтобы они не стали, как он сам.

Севка удивлённо посмотрел на Тоню-Соню. Ничего себе «Соня» – в глазах у неё что-то металось, а щёки разгорелись, будто от бега. Однако затронутая тема была слишком интересна. Поэтому Севка задал новый вопрос: