Чтение онлайн

Горбах. Решено, Потц! Мчитесь обратно! Прикажите арестовать Шмидта и препроводите его сюда. Мы сами творим историю. Передайте эти слова господину Шмидту. Мы находимся здесь не для того, чтобы защищать древнегерманские скелеты, а для охраны наших жен, детей и нашего Брецгенбурга.

Потц. Так точно. Окопные работы закончить с дьявольской быстротой. Шмидта арестовать. Отряды Потца, Крейцлера и Грейзинга открывают огонь по сигналу командного пункта Дубовой горы.

Горбах. Выполняйте!

Потц. Есть выполнять!

Потц и сопровождающие его лица отъезжают с шумом и грохотом.

Горбах (с удовольствием). Ага, понял, откуда ветер дует! Я его поставил на место. «Вы должны были нам сообщить об этом». Подумать только, что он о себе воображает, Алоис. «Должны были сообщить нам об этом». Я еще им всем покажу, что значит командовать.

Алоис. Но о хоровом кружке вы ему ничего не сказали.

Горбах. При чем здесь хоровой кружок?

Алоис. При том, что старший школьный советник Потц является руководителем кружка. Я хочу сказать, что все в его руках и он мог бы меня сразу принять. Я думаю, что если все время откладывать, то я никогда не начну петь.

Шум самолета. Оба бросаются на землю. Снова осторожно поднимают головы.

Горбах. Ах, Алоис, с пением можно пока обождать.

Снова чудесный апрельский день. Вершина Дубовой горы превращена в командный пункт. Налево видны уходящие вдаль ряды палаток. Под дубом стоит стол, на котором разложены полевые карты. Рядом со столом — школьная грифельная доска. Ценкер чертит мелом на доске план района боевых действий, срисовывая его с клочка бумаги. Несколько пожилых мужчин — одни в комбинезонах, другие в железнодорожной форме — медленно работают: собирают хворост, натягивают защитные сетки, разжигают костер, прокладывают телефонный кабель. Двое из них охраняют пленных, привязанных к деревьям. Один из пленных — школьный советник Шмидт, лысый человек в гольфах, второй — поляк Ежи. Алоис стрижет Марии волосы. Делает он это явно неохотно. Горбах появляется в дверях хижины, держа в руках чашку кофе и бутерброд. Около стола на табуретке стоит полевой телефон. Машник, все еще в костюме кельнера, расположился рядом с табуреткой, теперь он исполняет обязанности телефониста. Как только Горбах появляется на сцене, Машник стремительно вскакивает с места и, сорвав со стола салфетку, спешит как официант навстречу Горбаху.

Машник. Что еще будет угодно господину крейслейтеру? Насколько это возможно в данных условиях, я постараюсь сервировать. Просто жалость берет, как подумаешь о том, что я мог бы подать господину крейслейтеру у нас дома в Карлсбаде. Petit d'ejeuner [1] , господин крейслейтер, такой, что вам бы не захотелось так быстро вставать из-за стола. Jambon de Pregue [2] , господин крейслейтер!

Горбах. Сейчас же прекрати, Машник, иначе я проглочу собственный язык.

Машник. Или же oeuf en cocotte Op'era [3] .

Горбах. Теперь все это жрут русские.

Машник. Пусть только они попробуют разбить фарфоровый сервиз для завтрака. Но я надеюсь, что они не осмелятся войти в «Пупп». Знаете ли, парковый отель «Пупп» такой имеет вид, что каждый пролетарий два раза подумает, прежде чем показаться в «Пуппе». Вам, конечно, хорошо известен «Пупп», господин крейслейтер!

Горбах (неуверенно). «Пупп». Ты имеешь в виду отель «Пупп», тот, что в парке, да, да, конечно знаю. Очень приличное заведение.

Машник. Лучше не бывает, господин крейслейтер. Мы там готовили boeuf Stephanie [4] , боже мой.

Горбах. Если ты сейчас же не прекратишь эти разговоры, Машник, мне станет дурно и я упаду в обморок. Ты подрываешь боевой дух, Машник.

Машник. Слушаюсь, господин крейслейтер. (Исчезает в хижине.)

Горбах, осмотревшись по сторонам, уходит вслед за ним.

Алоис (занимаясь стрижкой, вполголоса). Я просто не могу в это поверить, Мария! Анна никогда не имела никаких дел с полицией. Она вообще никогда не была на высоте в вопросах политики.

Мария. Бедный Ежи! Если они с ним что-нибудь сделают, грех будет на ее совести, можешь ей так и сказать.

Алоис. На твоей совести он будет! И на его собственной! С таким, как он, не ложатся в постель, Мария! Черт побери, я же не допускаю к моим ангорским крольчихам первого попавшегося навозного крольчонка.

Мария. А ты насчет этих дел вообще должен помалкивать. Ай! Подлый ты!

Алоис. А ты не нахальничай! А то я возьму машинку, и ты сразу окажешься с голой головой.

Мария. Не надо, Алоис, пожалуйста, стриги помедленней!

Алоис. Тогда, будь любезна, попридержи свой нахальный язык.

Мария. Я и так молчу. С тобой вообще непонятно как разговаривать, как тебе угодить.

Из хижины снова выходит Горбах. Ценкер протягивает ему бинокль. Горбах смотрит вниз на долину. Затем располагается за столом под дубом и вынимает сигарету, в то же мгновение Машник оказывается рядом, зажигает спичку, подает Горбаху, затем снова занимает свое место у телефона.

Горбах (прикладывая бинокль к глазам). Ничего нельзя понять.

Алоис. Вдоль и поперек ни одного француза.

Горбах. Боже мой, и это называется солдаты! Они уже давно могли бы быть здесь. Если они будут так возиться, специальный отряд СС окажется здесь раньше их. Тогда им всем придется солоно!

Алоис. Да, тогда у них мозги прояснятся, господин крейслейтер.

Горбах. Эти вороны действуют мне на нервы. Послушай, Алоис, я не помню, когда было еще так тепло в апреле! И никаких известий от моей жены. Боже мой, ведь завтра день рождения фюрера.

Алоис. Мои кролики получат завтра свежие одуванчики. Вы разрешите мне ненадолго спуститься в долину?

Горбах. Сначала ты должен обрить наголо эту женщину!

Алоис. С вашего разрешения, господин крейслейтер, эта стрижка не доставляет мне никакого удовольствия. В лагере меня заставляли пить сок, потом была труба, а потом еще лучи, и доктор Мозер сказал, что я это делаю для всего человечества, и это было прекрасное чувство, господин крейслейтер, когда ты делаешь что-то для всего человечества, а вот сейчас мне не доставляет никакого удовольствия возиться с этой девушкой.