Дуэль. Всемирная история
Шрифт:
И вот на песках под Кале, зимним утром 1610 г., что видим мы почти как наяву, невзирая на тьму веков, два джентльмена, сбросив плащи и куртки, оставшись в рубахах и поясах поверх лосин, сжимают в одной руке рапиру, а другой кинжал; они серьезны, как и приличествует моменту! Секунданты, также разоблачившись, равно вооруженные, осмотрев и проверив их, вот-вот отступят из намеченного ристалища судьбы, не без негодования, что им-то, несмотря ни на что, драться не дано. Двое джентльменов тревожно принимают стойки; миру неведомо о них ничего, не было до них дела и не будет, разве что знают о холериках, будто те что-то там делали на войне в Нидерландах! Они, вне сомнения, английские человеческие созданья в высшей степени молчаливой ярости и стоящие в роковом круге, коих мы тут гласно назовем — сэр Хэттон Чик и сэр Томас Даттон, оба рыцари, оба «сольдадос» [soldadoes, солдаты. — Пер.]. Ах, что за несчастные английские человеки! Что за смятение умов свело вас здесь?
Даттон, ярость которого уже поубавилась, перед тем как секунданты отойдут, готов объяснить что-то, если ему дадут слово. «Никаких слов, — изрекает другой, взмахивая рапирой и покрепче перехватывая кинжал, — защищайтесь». Даттон, который теперь вновь молчалив, изготовился к бою. Святый Боже! Коротко отсалютовав и взмахнув оружьем, заиграли лучезарной сталью перед глазами друг друга. И вот выпад — вот другой, сцепились клювами и когтями — целя в сердце, в сердце, прямо в сердце! Рапира Чика — в горло Даттону с фронта, а кинжал — с тыла: как не перервали глотки — чудо. И в тот же момент рапира Даттона — в тело Чика с фронта, а кинжал с тыла: в легкие и во все живое тоже. Секундантам приходится вмешаться и велеть «вытянуть все четыре кровавых клинка», разжать дьявольские объятья и разойтись. Серьезное дело! Чик покачнулся, жизнь покидает его, но он все готов разить Даттона, кто лишь отбивается легко, пока Чик тут в ярости падает совсем мертвым. «Вот там его тем утром и погребли в крови», — как говорит мой древний друг. Больше уж от него в войне в Нидерландах проку не будет{210}.
Дуэль подытожена поучительным постскриптумом. Полгода спустя после убийства Чика Даттон написал своему патрону, эрлу Солсбери, горько сожалея о последствиях дуэли: «Кара, постигшая меня, куда как тяжела, чтобы судьбе моей можно было выносить такое». Как говорил Даттон, он лишился милости государя-короля, просидел в тяжком заключении, потерял командирство над ротой, снаряжение которой обошлось ему и друзьям в 600 фунтов. В добавление ко всем бедам и несчастьям, рота заставила его влезть в долги за период после дуэли, что обошлось ему еще в 700 ф., покрыть их Даттон оказался не в состоянии. Пусть Даттон и избежал суровой кары за смерть Чика, все же случившееся имело для него весьма и весьма скверные последствия{211}.
Дуэли между Уартоном и Стюартом, Чиком и Даттоном вовсе не являлись чем-то из ряда вон выходящим, но по какой-то причине 1613 г. оказался особенно богат на ссоры при дворе короля Иакова. Как выразился Лоренс Стоун: «Все выглядело так, будто бы английский нобилитет, подобно бойцовым петухам в круге, вот-вот готовился дать себе радость взаимного уничтожения»{212}.
Самой мрачно знаменитой дуэлью года, да и, по справедливости сказать, всего периода стал поединок Эдуарда Сэквилла и лорда Брюса. Вражда между двумя господами, как говорили, родилась из-за одной женщины. Сэквилл оставил непривычно подробный рассказ о случившемся. Прежде чем приступить к описанию собственно дуэли, он остановился на условиях, которые обговорили секунданты сторон.
Господам предстояло сойтись в поединке на голландском берегу возле границы Республики Соединенных Провинций с Испанскими Нидерландами, чтобы уцелевший получил шанс «избегнуть правосудия страны, отойдя на землю доминиона без обвинения»{213}.
Совершенно ясно, что Брюс и Сэквилл не собирались напрасно рисковать: они уже решили ради боя покинуть Англию, чтобы иметь гарантию от столкновения с законом у себя дома, и сверх того позаботились о том, чтобы не подпасть под какую-нибудь местную статью против дуэлей в стране, которую избрали местом сведения счетов. Секунданты уговорились об относительно весьма четких правилах для самого боя. Если дуэлянт упадет или поскользнется, он должен признать, что жизнь его в руках соперника. Если чей-то меч сломается — а такое могло случиться, только если очень и очень не везло, — то второй участник боя не будет искать способа извлечь для себя пользу из несчастья другого. Тут противникам надлежало попробовать решить дело миром или, если ничего не получится, продолжать бой на равных условиях.
Дуэль проходила на болотистой местности, да так, что оппоненты находились, по крайней мере, по щиколотку в воде. Сэквилл оставил весьма живое описание боя: оно так иллюстративно, что даже и почти 400 лет спустя мы все еще можем слышать звон стали, вдыхать солоноватые испарения стоячей морской воды и чувствовать отчаяние в момент завершения дуэли. Что становится ясно из рассказа, ничего блистательного и возвышенного в схватке не было, она представляла собой отчаянный бой не на жизнь, а на смерть — кровавую битву, в которой лицом к лицу сошлись два господина, готовые без жалости искромсать друг друга на куски. Одним словом, она походила скорее на беспощадную драку, чем на элегантную встречу фехтующих джентльменов.
…Я сделал выпад, но не дотянулся немного и, когда отдергивал руку, получил в нее сильную рану, каковую понимал как награду за недостаток усердия в том, чтобы проткнуть его. Когда в отместку я вновь бросился на него, то опять промахнулся, за что удостоился укола повыше правого сосца, да так, что острие прошло мне через тело, едва не выйдя наружу из спины. Мы оказались в сцепке, где он схватил мой клинок, и мы боролись с ним за два самых главных приза, которые только существуют на свете, — за честь и жизнь. В борьбе этой моя левая рука, прикрытая единственно тонкой перчаткой и ничем больше, стала отдаляться от одного из своих членов (хотя и самого жалкого) — моего мизинца, который повис на коже, как на ниточке. И вот, изо всех сил удерживая положение в схватке, обе стороны стали проявлять признаки желания отпустить мечи друг друга, но там, где дружбе конец, не заживется и доверие, а потому возник вопрос, кому первым сделать шаг, делать которого никто не хотел. И тогда уж я со свежими силами с пинком и рывком на выкрутку освободил из долгого плена свой клинок, который нечаянно подскочил к его горлу. Все еще оставаясь господином над его мечом, я потребовал, чтобы он или просил бы пощады, или уступил свой клинок. И то и другое, несмотря на стоявшую у ворот неминучую опасность, было отважно отклонено, тогда как сам я терял силы, будучи ранен и истекая кровью (три ручейка вытекали из меня). Он храбро отметал любое из моих предложений, я же не мог забыть о прежних его кровожадных намерениях и, принимая во внимание мое состояние, ударил ему прямо в сердце, но, коль скоро он уклонился, в цель не попал, хотя пропорол его тело и, вытащив клинок, снова вонзил его в него, но уже в другое место, когда он воскликнул: «Я убит!», закончив непродолжительную речь броском на меня. Будучи слишком слабым, он не мог помешать мне защититься, отбить его выпад и, став хозяином положения, свалить его с ног на спину, где, будучи над ним, я сказал, чтобы он просил жизни или смерти, но он, похоже, не ценил первую ни в грош — и уж точно не настолько, чтобы стоять за нее, — и ответил, что презирает жизнь. Получив столь благородный и достойный ответ, я почувствовал, что не могу предложить ему дальнейшей жестокости, а потому не давал ему подняться до тех пор, пока врач его не закричал издали, что он немедленно умрет, если не остановить кровь, в каковой момент я поинтересовался у него (противника), велеть ли мне врачу подойти, чтобы он (Брюс) мог быть унесенным оттуда. Я не стал требовать его меча, полагая бесчеловечным отнимать оружие у мертвеца, каковым уже считал его{214}.
Сэквилл, опасаясь для себя худшего, обратился за помощью к врачу. Но не тут-то было, ибо тот по-своему понимал такие вещи, как клятва Гиппократа.
Я избежал худшей опасности, ибо господин доктор, когда о том никто и помыслить не мог, от всей души ткнул в меня мечом своего сеньора и, если б я не противопоставил ему мой клинок, то был бы убит низкой рукой его, хотя лорд Брюс, барахтаясь в собственной крови без надежды на жизнь, под стать своему недавнему поведению, которое я назову безупречным и благородным, крикнул [доктору]: «Руки прочь, низкий негодяй!»{215}
Подобный поступок, конечно же, представлял собой серьезное нарушение дуэльного этикета со стороны врача Брюса. Если бы ему удалось убить Сэквилла, врачу пришлось бы отвечать перед судом по всей строгости закона и совершенно справедливо.
Двое господ, поединку которых мы уделили внимание на этих страницах, делали уже, по крайней мере, одну попытку сразиться друг с другом на дуэли. Еще раньше в том же году Брюс и Сэквилл договорились ехать в Нидерланды, чтобы разрешить разногласия между ними, когда Брюса арестовали в Дувре. Сэквилл с секундантом ускользнули от властей и переправились через пролив из Ньюхэйвена{216}. У нас есть сведения и из Парижа о приготовлениях к бою, которые вели Брюс и Сэквилл. Словом, в данном случае решение принималось не под влиянием момента, а встреча планировалась — причем планировалась тщательно.
Три дня с тех пор, как господин лорд Брюс… приватно удалился отсюда, купив прежде два меча равной длины. Мы предполагаем, что он отправился в пределы вашей юрисдикции, чтобы войной и кровавым образом покончить с разногласиями, возникшими между ним и Сэквиллом. Как прискорбно, что столь отважные души не могут найти более достойного применения собственной храбрости и отваге{217}.
В свете настоящего потока дуэлей в те годы поединок Сэквилла и Брюса послужил последней каплей, переполнившей терпение Иакова I. Король, будучи человеком миролюбивым, пришел в ужас от размаха кровопускания и твердо решил что-нибудь предпринять в отношении исправления положения. Сэр Генри Хобарт, в то время главный судья палаты общегражданских исков, так объяснял, почему дуэли представлялись столь отвратительными диктату закона: «Эти высокомерные создания присваивают себе слово и право, будто бы в их власти сбросить бремя послушания миру и правосудию».
Слова Хобарта эхом звучат в речах противников дуэлей на протяжении столетий. Общее право однозначно стояло на том, что дуэлянты должны отвечать за свои действия: «В случае, когда на дуэли дрались не по горячности под влиянием момента и нечаянной ссоры, человек, убивший своего неприятеля, считался виновным в убийстве, а его секундант и, возможно, также секундант погибшего — соучастниками»{218}.
Однако существовавшие законы оказывались лишь отчасти эффективны против дуэлянтов, поскольку не предусматривали наказаний за «действия по подготовке к дуэли» — отправку вызовов и все прочие. Властям приходилось ждать, когда дуэль состоится, чтобы только потом привлечь к ответственности участников. Поскольку такое положение очевидно препятствовало сокращению количества дуэлей, Иаков издал «Декларацию против частных вызовов и поединков» (1613 г.), представлявшую собой как антидуэльный трактат, так и законопроект. Он осуждал дуэли и указывал закону путь к действию. Эдикт ставил вне закона уже приготовления к дуэли, за что надлежало карать штрафами и тюремным заключением; надзор за исполнением передали в ведение Суда Звездной Палаты. Меры оказались достаточными в плане способности сдержать размах дуэльной активности, не позволяя аристократам устраивать друг другу кровавые бани вроде тех, что затопили Францию. Законы действовали бы, наверное, еще эффективнее, если бы Иаков I поменьше потворствовал слабостям фаворитов среди придворных. Сэквилла, например, король за убийство Брюса отправил в ссылку, однако не прошло и года, как тот вновь появился при дворе. Возможно, Иаков не так легко прощал провинившихся, как делал по ту сторону Ла-Манша Генрих IV, все же государь Англии явно подрывал основы собственной кампании против дуэли. В общем, перед нами вновь пример амбивалентного подхода монархов раннего периода нового времени к дуэльным поединкам.