Чтение онлайн

Мне пришлось посторониться, чтобы перегруженная тележка могла проехать. И, только разминувшись со стариком, я окликнул его:

– Эй, Донат!

Он остановился не сразу, по инерции сделав еще несколько шагов: ребятишки порскпули во все стороны. Но он не обернулся, только застьй на месте. Вероятно, узнал все же мой голос. Потом махнул рукой и потащился дальше со своим грузом, при каждом толчке теряя листья и каждый раз упрямо возвращаясь, чтобы подобрать их все, все до единого.

– Совсем сдал, - сказала мне бывшая иаша соседка и вздохнула. Я встретил ее на кладбище.

Соседу досталось свободное место рядом с надгробьем неизвестного берейтора Вальтера Лсбузена она как раз поливала цветы на могиле мужа.

– Помнишь меня?
– спросил я ее.
– Я жил здесь когда-то.

– Правление назначило его рассыльным, - продолжала она свое, как будто не слышала.
– И вот гоняют везде. Да только по три раза одно и то же долбить приходится:

сперва сходи сюда, потом пойдешь туда.

А он все равно перепутает. Все как есть растерял.

Я покачал головой и сказал скорее себе, чем ей:

– Ничего он не растерял.

Но соседка даже головы не подняла и, продолжая пропалывать петупьи, спросила:

– Это ты, что ли, тогда в район переехал?

– Да нет, - возразил я.
– Переехал Ахим Хильнер. А я Зибуш, ваш сосед.

– Сосед?
– Она задумалась.

– Ну тот, который вместе с Амелией призывал не подчиняться угнетателю, не помнишь разве, мы еще тогда свеклу прореживали?
– напомнил я.

Очень весело было говорить обо всем этом, стоя с соседкой на кладбище...

Она перестала рыхлить землю, но так и не разогнулась-чем гнешься ниже, тем к работе ближе, как- раньше говорили, - и силилась хоть что-нибудь вспомнить.

– А эта, Камеке-то, - вдруг ее осенило, - она туда подалась, в Гамбург. Давно уж.

– Вон оно что...

– Говорили, в газете, мол, работает.

Наш-то сказал, она не пропадет. Потому как русский знает.

– Вот-вот. Именно.

– Да, дела...

– А про дочку ее что скажешь?
– пошутил я.
– Где хоть могилка-то?

Тут только соседка наконец разогнулась и, подперев руками поясницу, немного откинулась назад, чтобы меня рассмотреть.

Очень она постарела, лицо все в морщинах, глаза потускнели.

– Вот-вот, опять сказал я, - глядишь на меня теперь во все глаза. Тогда бы так глядела, от скольких бед меня бы избавила.

Тут ее опять осенило:

– Вот ты кто: ты оставил родную мать с этим Бандолином.

– Со Швофке!
– поправил я.

– Здесь у него не получилось, вот он и переехал на север и ее с собой взял.

– Знаю, - перебил я.
– Знаю я все это.

К матери она всегда хорошо относилась.

Соседка опять пошла за водой. Цветы и так уже чуть ли не плавали, а она все таскала и таскала воду как заведенная. Даже разговаривая, не могла остановиться ни на минуту.

И вдруг этот взгляд.

– А ты кем стал? Что делаешь?

Законный вопрос.

Я ответил, только чтобы ее позлить:

Канавки на горшках.

И опять рассмеялся. Что-то я чересчур веселился все время-не надо мне больше сюда приезжать.

Но все же взял себя в руки и изъяснился попроще:

– Ну конечно, не в прямом смысле слова.

Знаешь, на горшках и вазах бывают такие канавки вдоль края, они вообще-то не нужны, как раньше думали, а теперь...

Я запнулся. В Хоенгёрэе я терял способность выражать свои мысли четко и ясно.

Но она промолчала-на всякий случай сделала вид, что поняла; и, поскольку ее рука опять потянулась к лейке, я заторопился:

– Помнить, как ты возмущалась-зачем, мол, сняли колокол, сзывавший на работу в имении? Для меня это как открытая рана, которая...

– Что-что я делала?

Ну возмущалась, то есть сердилась, ругалась и вообще...

Но соседка только тупо таращилась на меня, не выпуская из рук лейки. И я не мог уже закончить нормально ни одной фразы.

Дорого бы я дал, чтобы она меня поняла.

Но она вдруг знакомым движением отмахнулась от меня и сказала:

Ничего-то ты не знаешь...