Чтение онлайн

— Ты за себя беспокойся, сам не подкачай, — закричали со всех сторон. — Какой беспокойный нашелся!

— Кстати, Баранов, помните наш спор года полтора тому назад?

— Сдаюсь, Роман Николаевич, — Баранов поднял руки кверху. — Полностью выиграли. Готов отдать проигрыш.

— Мне достаточно вашего публичного признания, Баранов, — засмеялся Роман. — Надо верить в хорошее, тогда оно сбывается.

Тромсе — маленький норвежский город в северных шхерах. Бункерная база. Здесь пополняют угольные запасы суда, идущие на север. Аккуратный причал, один кран, остроконечные ровненькие горки угля разного сорта. Надписи на английском языке. Городишко расположен на скалах. Асфальтированные улицы идут вверх, спускаются вниз. Домики чистенькие, выкрашенные яркими, веселыми красками. Есть кафе, ресторан, кино. Девушки в брючках, свитерах и платочках. Здоровые, краснощекие. Кругом поросшие вереском камни. Рыбаки из окрестных местечек свозят сюда селедку. Она упакована в небольшие белые бочки, которые ровными штабелями громоздятся на крохотном деревянном пирсе. Тут же склад. Двери выходят прямо к причалу. Грузят бочки непосредственно склад — судно.

«Никель» стоит у склада. Петрович, в чистой робе, в своем исландском свитере, с блокнотом в руках, считает груз. Рядом с ним счетчица фирмы, молоденькая девушка. Она тоже считает бочки. Грохочут лебедки. Лебедчики — все из команды «Никеля». Как только груз поднимается в воздух, девушка кричит Петровичу: «Фифтин!» Он заглядывает к себе в книжку и важно отвечает: «Райт. Фифтин!» Так сказал ему старпом. Если счет сходится, надо говорить: «Райт». Норвежка очень нравится Петровичу, но по-английски он знает только слова команды, и потом он очень застенчив. Вот если бы на его месте был Буров, он, наверное, без языка объяснялся со счетчицей. Но все равно Петровичу приятно стоять рядом, заглядывать к ней в книжку, сверять счет. Иногда по причалу проходит Геннадий Александрович. Он важен. Сияют три золотые нашивки на его новой тужурке. Он подходит к Петровичу, делая вид, что совсем не смотрит на счетчицу, строго говорит:

— Ты, Зимин, не очень-то на нее глаза пяль.

Пропустишь бочку, тогда будет дело. Они нарочно хорошеньких ставят, чтобы внимание таких, как ты, отвлекать… — говорит он и сам поглядывает на девушку.

— Не пропущу, не бойтесь.

Все-таки старпом не выдерживает и спрашивает девушку:

— What is your name? [9]

Счетчица охотно отвечает:

— Маргарет Педерсен.

Старпом тычет себя в грудь.

— Дженадий.

Он не знает, как перевести свое имя на английский, но думает, что так тоже сойдет.

Девушка кивает головой, повторяет:

— Дженадий.

Вот и познакомились. Петровичу завидно. Ясно, у Гешки три нашивки. А все девчонки любят форму. Ничего, пройдет время, и он станет штурманом. Будущей осенью он попробует поступить в мореходное училище.

— Фифтин! — кричит норвежка.

Ах, черт, замечтался и пропустил! Подъем уже в воздухе. Не пересчитаешь. У Петровича на лбу выступает холодный пот.

— Стой! Стой! — кричит он лебедчикам. — Стойте! Подъем не сосчитал!

Лебедки останавливаются. Сетка раскачивается в воздухе.

— Травите на берег! — облегченно кричит Петрович.

Через минуту все налаживается. Петрович утирает лоб. «Надо быть внимательным, а то беда», — решает он и старается не смотреть на Маргарет.

Роман вышел на мостик. Облокотился на поручни. Воздух чистый, пьянящий. Мимо, стуча «болиндерами», проплывают рыбачьи лодки. Проходя у самого борта «Никеля», рыбаки поднимают руки в знак приветствия. У капитана отличное настроение. Он наблюдает, как работает команда. Завтра «Никель» уйдет. Долго ли набросать пятьсот тонн? По лицам людей Роман видит, как они довольны. Улыбки у всех. Заработали они в этот рейс сущие пустяки. По нескольку крон. Но дело не в заработке.

Капитан закуривает. Струйка голубого дыма тянется из трубки. На причал по трапу сбежала Вероника. В модном пальто, белых сапожках… Ну и ну! Прямо картинка из журнала. Вон норвежцы даже перестали катать бочки. Смотрят на нее, улыбаются, переговариваются между собой. А она не обращает на них внимания, бежит в город. У нее мало времени. Через два часа надо раздавать обед.

На мостик поднимается матрос Баранов. Его недавно выбрали предсудкома.

— Роман Николаевич, разрешите вечером пустить экскурсантов. Просят рабочие показать судно.

— Я не знаю, что тут показывать? Такого «клопа»? Ну был бы большой, а таких судов у них самих предостаточно.

— Почему «клопа»? — обижается Баранов. — Зато какой «клоп»! Им же интересно. Относятся они к нам хорошо.

— Ну, если вы считаете, что интересно, пожалуйста, пустите после работы.

Капитану приятно, что у Баранова такое отношение к своему судну. Да и то правда: приход судна в Тромсе — целое событие для города.

Вечером «Никель» переполнен гостями. Пришли девушки, юноши с челками и шотландскими бородами, пожилые люди. Бесцеремонно ходят по всему теплоходу. Открывают двери, заглядывают в каюты. «Никелевцы», радушные хозяева, показывают норвежцам все, стараются объяснить. В кают-компании народу набилось битком. Молодой норвежец в морской фуражке что-то по-английски рассказывает Веронике. Она кивает головой. Делает вид, что понимает. Петрович преодолел смущение и не отходит от Маргарет Педерсен. Она тоже пришла после работы посмотреть на «Никель». У Романа в каюте сидят пожилые муж и жена. Он угощает их чаем, печеньем и конфетами. Они рассказывают о тяжелом военном времени. Тогда в Тромсе хозяйничали немцы…

Течет дружеская беседа… За иллюминаторами чуть-чуть темнеет. Здесь, как и в Мурманске, солнце не заходит. Оно только ушло ненадолго за скалы. А времени уже много. Завтра надо на работу. Понемногу гости расходятся. Теплоход пустеет. Наступает тишина. Только слышно, как у трапа ходит вахтенный.

«Первый рейс, — думал Роман, укладываясь на свою узенькую койку, — за ним последуют другие, Со временем разбредется экипаж по разным судам… Но школа «Никеля» не должна пройти для них даром…»

В конце 1954 года Сергеева вызвал к себе начальник кадров.

— Ну, Роман Николаевич, — весело сказал Кузанков, — срочно в Москву. Сегодня же пошлю вам замену. На самолет — и всего вам хорошего. Думаю, больше сюда не вернетесь.

В общем, в Заполярном пароходстве Роману работалось неплохо. После «Никеля» он плавал за границу на разных судах. Начальник пароходства приложил много усилий, чтобы в Москве утвердили новое назначение. Роман знал, как это было трудно. Он дружески распрощался с работниками управления.

В министерстве многое изменилось. Его принял новый министр.

— Что ж, Роман Николаевич, будем исправлять ошибки. Можем предложить вам пароходство или другое место. Надеюсь, за это время вы не потеряли боевого духа?

От пароходства Роман отказался, попросил судно в Ленинграде. Министр не стал его уговаривать.

— Хорошо. Я дам распоряжение в Невское пароходство. Поезжайте.

Когда Роман уже стоял на пороге, министр окликнул его:

— Минутку, Роман Николаевич, — сказал он, заглядывая в какой-то листок. — Мы назначим вас на «Киренск». На одном из заводов заканчивается постройка нового теплохода Невского пароходства. Самое крупное судно бассейна. Не возражаете? Уверен — останетесь довольны. Поезжайте в Ленинград, подберите себе команду и сами быстро на завод. Там уже нужен капитан.

В Ленинграде Роман пробыл два дня. Роясь в личных карточках резерва и отпускников, он наткнулся на фамилию Шамота. Шамот Соломон Иосифович! «Царь Соломон». Не раздумывая ни секунды, Роман записал его старшим механиком в судовую роль «Киренска». Потом отыскал еще нескольких человек, плававших с ним в разное время. Команда на «Киренск» должна прибыть через месяц после приезда туда капитана. Ему же надо отправляться немедленно.

В порт, где достраивался «Киренск», Роман приехал вечером. Он поселился в гостинице «Первомайская». Окно комнаты выходило на реку. Из него Роман видел противоположный берег, на котором, он знал, располагался завод. Но густые деревья, посаженные на бульваре, скрывали стапеля и причалы. Южная мягкая осень была в разгаре. Здесь все сияло и искрилось от лучей вечернего, но еще горячего солнца. Теплый ветер залетал в открытое окно, стучал кольцами занавесок. После сурового климата Мурманска Роман чувствовал себя в другом мире. Он отвык от юга. Капитан снял суконный китель, остался в одной рубашке. Было приятно не чувствовать на себе тяжести одежды.