Чтение онлайн

После завтрака мы с Серегой обычно выползали в больничный сад — погреться на солнышке и посмотреть на обитателей больницы. Мы были единственными в то время пациентами-иностранцами, и пользовались заслуженным вниманием афганских медсестер. За нами ухаживали две афганские медсестры — красивая Джамиля и похожая на балерину Нагиля. Правда, у последней лицо было немного попорчено оспинками. Выписали меня после того, как мы устроили в палате инсценировку нашей «безвременной кончины». Включив бактерицидную лампу, изливавшую на все окружающее сине-зеленый свет, мы завернулись в простыни и легли в койки, взяв в руки зажженные свечи. От лампового излучения лица наши приняли мертвенно-бледный оттенок. Позвонили в звонок экстренного вызова медперсонала. Что там творилось — словами передать невозможно. Медсестра с криками «шурави умерли!» неслась по больничным коридорам в реанимацию. Вбежавший солдат-охранник сделал свои выводы: заорал, что «русские сошли с ума».

В общем, через три дня я поступил в распоряжение добродушных военных советников-одесситов саперного полка, располагавшегося на полпути от Кабула к Баграму. Они не особо загружали меня работой вплоть до самого отъезда на родину. А его отложили на полтора месяца — в Москве начиналась Олипмиада-80, и ЦК КПСС принял решение отсрочить возвращение на родину «афганцев» во избежание их контактов с иностранцами. По мнению ЦК, как мне объяснили потом военные, мы могли «проявить политическую близорукость и донести до иностранцев версии афганских событий в искаженном свете». Но я ЦК благодарен. Хотя бы за то, что, будучи «нежелательным свидетелем», был оставлен родной партией в живых.

Ровно через месяц сменивший меня на боевом посту в бригаде переводчик, кстати, тоже Сергей, получит ранения, спасая потерявшую управление машину (водителя снял снайпер) от падения в пропасть на дороге Кабул-Джелалабад. Три наших советника, ехавших в УАЗике из Кабула в район Саруби, погибнут, а один после ранения в голову на всю жизнь потеряет зрение.

За неделю до отъезда советники, будь они неладны, подсуропили мне поездку в Хост — надо бьло доставить туда мошаверскую жену с чемоданами. Когда летели, я спросил летчиков — когда назад? Ответили, что только через четыре часа.

Шлепнулись на красноватый грунт посадочной полосы. Странно, но нас никто не встречал, как было обещано. На территории всего аэродрома я обнаружил только две афганские «хаймы» (палатки), где афганцы прятались от жары и, якобы, что-то охраняли. Ни советников, ни армейцев не было. Присели с барышней на чемоданы, закурили. Так прошло полчаса, никто не приезжал. Я ей предложил вернуться в Кабул, если не встретят, она — ни в какую. Я ей и про дембель рассказал, и про то, что самолеты сюда не так часто летают, и что вообще — мне в Кабул по делу. Но она была очень упрямой. Говорит, мол, — ждать будем до победного конца. Вот так сидели и ждали. Дождались, да не ее супруга — подлетели армейцы на трех БТРах, забрали у летчиков почту и подогнали к борту грузовик — перегружать боеприпасы. Я подошел к ним со своей «бедой». Лейтенант согласился нас отвести до городка мушаверов. У барышни той все сложилось нормально, а я в результате бежал по рулежке к борту, который собрался улетать без меня. Так быстро я в жизни не бегал, и впервые в Афганистане, помнится, здорово перетрусил. Аэродром пустой — наши меня выкинули на подъезде и тут же назад. Вот ситуация — время часов шестнадцать, самолет улетает, а до города пилить пешком — к утру не дойду. Притормозили летчики, обматерили, но не бросили одного на красном песке. А 12-го августа 1980 года мы «штурмовали» в кабульском аэропорту гражданский борт — Ту-154-М, который должен был отвезти нас на родину. Это был первый массовый «дембель» военных переводчиков, многим из которых довелось не только отдыхать на этой войне. У всех был огромный перевес — везли «колониальные» товары на голодную социалистическую родину. Работники афганской авиакомпании «Ариана» заартачились, и не хотели пропускать через границу лишний вес, вызвав себе на подмогу вооруженных солдат-афганцев. Завязалась массовая потасовка, в которой с обеих сторон приняли участи около тридцати человек. Исход побоища был предсказуем — поверженные на землю и разоруженные солдаты не сопротивлялись. Бесчисленные чемоданы и коробки были погружены на борт.

Советские барышни-стюардессы поначалу пытались унять праздновавшую «дембель» толпу, но уже после Ташкента, где все затарились пивом, они поняли, что лучше скрыться где-нибудь в укромном уголке самолета, отдав нам на разграбление все запасы спиртного, которые были на борту. В Москву мы прилетели в три часа ночи.

В «Шереметьево-2» встречавшая меня мама плакала, говорила, что я стал похож на скелет. Действительно, весил я тогда 46 килограммов.

Разве мог я в то время предположить, что отдам Афганистану еще семь лет своей жизни, и буду провожать из Кабула на родину последний советский БТР, возьму на память с кабульской пересылки табличку с меню последнего солдатского обеда? Бог распорядился именно так, возможно именно поэтому день моего рождения приходится аккурат на 7 число афганского месяца Саур — день Апрельской революции в Афганистане. Да причем здесь я. Шестеро наших студентов так и не вернулись домой из-за речки живыми. Первый из них — Игорь Адамов, служащий Советской Армии, переводчик афганского полка «коммандос», геройски погиб в бою с душманами в «зеленке» под Баграмом в 1981-м. Последнего — Владимира Соловьева, офицера КГБ СССР, раздавил афганский танк уже в 1990-м. Всего за годы войны в Афганистане более 50 выпускников и студентов одного из престижнейших вузов Советского Союза — Института стран Азии и Африки при МГУ воевали и работали в Афганистане. 12 из них награждены боевыми орденами СССР. Советскими и афганскими медалями — практически все. Такая она была, наша война в Афганистане.

Накануне Дня Советской Армии утром ко мне на виллу заехал корреспондент радио и телевидения Владимир Фадеев, попросив меня договориться о встрече с Наджибуллой. Я и сам намеревался проведать президента, чтобы его устами поздравить наших военных с праздником, а также пронюхать о контактах госвласти с представителями моджахедов и племенными формированиями. После провозглашения политики национального примирения, и особенно начиная с 1988 года, советские СМИ крайне неохотно размещали материалы о боевой работе наших военнослужащих. Акцент делался на политическую составляющую этой войны — Женевские переговоры, успехи политики национального примирения, развитие и становление афганских вооруженных сил, жизнь афганского общества. В то же время после ухода советских войск сам доктор Наджиб оказался в тени, в своего рода информационной изоляции. Военные и политики так увлеклись решением афганской проблемы в кабинетах, что практически забыли про главу государства, который независимо от их воли по-своему правил страной, работая почти круглосуточно в здании Минобороны. Я набрал номер канцелярии президента, представился и изложил свою просьбу на языке дари адъютанту о намерении взять у Наджиба интервью, и был немало удивлен, когда на том конце провода на чистом русском языке мне ответили: «Хорошо, Ваша просьба будет передана президенту сейчас же. Вам перезвонят в течение часа» А когда я хотел дать номер своего телефона, тот же голос уверенно произнес: «Не трудитесь ничего объяснять, мы Вас прекрасно знаем, номер вашего телефона тоже». Через двадцать минут раздался звонок, и тот же бесцветный голос произнес: «Доктор Наджиб ждет вас послезавтра к 11.00 в бывшем штабе 40-й армии, дорогу Вы знаете». Я оценил такую оперативность по достоинству. Она свидетельствовала лишь об одном — Наджибу есть, что сказать, и он хочет напомнить о себе в прессе и по телевидению. С другой стороны зазор в один день свидетельствовал о его выдержке и самообладании, подчеркивал дистанцию между нами и руководителем государства.

В назначенное время мы явились к президенту во дворец на моей зеленой «Ниве». Странно было видеть на первом КПП заменивших советских солдат афганцев. Впрочем, в и в 80-м мне также странно было видеть на месте афганцев наших военных. Но время идет, все изменяется.

В «предбаннике» нас встретил щеголеватый майор, предложил присесть в роскошные кресла, сказав, что Наджиб освободиться через 15 минут, а сейчас он работает с документами. Через 10 минут нас пригласили в кабинет к Наджибу. Президент был одет в застегнутый на все пуговицы военный френч, по покрою отдаленно напоминавший униформу Мао Цзе Дуна. Говорил он почти шепотом. Привычка говорить в пол-голоса появилась у Наджибуллы после его тесного общения с министром иностранных дел СССР Эдуардрм Шеварднадзе, который в последнее время вместе с Крючковым зачастил в Кабул. Как и Шеварднадзе, Наджибула полагал, что, разговаривая шепотом, он заставляет присутствующих внимательней прислушиваться к его словам. И это было так.

Первым стал задавать свои вопросы Фадеев. Оператор Вадим Андреев, расположившийся за нашими спинами с кинокамерой, снимал беседу. Ответив на несколько дежурных вопросов, Наджибулла сам предложил нам чаю. Мы не отказались, беседа приняла менее формальный характер. Я посчитал, что настал самый удобный момент для того, чтобы поздравить советских солдат устами президента. Это оказалось непросто. Сначала он профессионально, как чекист, уходил от ответов о боевой работе 40-й армии в Афганистане, говоря лишь общие слова о положительной роли военной помощи СССР Афганистану. Однако загнанный в угол моими наглыми вопросами, все-таки сказал: «Лично я высоко ценю то, что делали в Афганистане советские солдаты. Они отдавали свои жизни за чужую страну, чужой народ. Погибшим — вечная память. Живым — вечная благодарность и слава». Я в полной мере оценил смелость слов афганского руководителя, который еще несколько дней назад выступил с обращением к афганскому народу, моджахедам с призывом прекратить братоубийственную войну. В том обращении президент сказал тогда, что борцам за веру — моджахедам, которые также являются неотъемлемой частью афганского народа и чей жизненный выбор он даже как политический и военный противник уважает, не с кем больше воевать. «Если вы воевали против иностранной оккупации, то воевать больше не с кем. Иностранные войска ушли, и никто больше не угрожает исламу. Вы должны по достоинству оценить этот шаг афганского руководства, которое пошло на это, исходя из желания осуществить на деле чаяния афганского народа, восстановить мир и спокойствие на многострадальной афганской земле», — сказал тогда президент, выступая по афганскому телевидению. Сейчас он отдавал дань памяти подвигу советских солдат, практически подставляя себя под огонь критики противников режима. Наверное, это далось ему нелегко. Впрочем, президентом никогда быть нелегко, особенно в Афганистане.

Через три года замученного пытками доктора Наджиба повесят на площади перед гостиницей «Ариана» озверевшие подонки из организации «Талибан».

Две недели, прошедшие после вывода Ограниченного контингента советских войск, были очень спокойными. Казалось, душманы вняли призыву президента и провозглашенному им месячнику прекращения огня. Ракетных обстрелов не было, жизнь катилась своим чередом. Проводив на Родину сослуживцев, мы переехали вновь на дальнюю виллу, замыкающую улицу «Ж» района Картэйе-Сех, в трехстах метрах от посольства. Нашему нафару (слуге) хазарейцу Яхье, который каждый день после работы был вынужден возвращаться домой к семье куда-то высоко на одну из гор, опоясывающих Кабул, я выделил отдельно стоящее подсобное помещение во дворе виллы. Раньше оно служило складом для дров. Это был каменный домик с одной комнатой площадью примерно в 25 квадратных метров. Яхья был несказанно рад возможности перевезти в собственное жилье свою семью — жену и малолетнюю, почти грудную дочь. Мы перетаскали все дрова под навес на чамане, предоставив возможность как следует убраться в помещении его супруге. Жена Яхьи, немного похожая на хорька из-за выдающихся вперед зубов верхней челюсти, оказалась женщиной компанейской. Кроме обустройства быта своей семьи, она выносила мусорные ведра с нашей кухни, иногда мыла скопившуюся грязную посуду. Свой домик они перегородили ширмой на жилую и нежилую части. В нежилой части, ближней к двери, устроили нечто вроде кухни, используя для приготовления пищи электроплитку, подаренную нами. Когда электричества не было, готовили на керосинке. Точно также осуществлялся и обогрев помещения. Яхье была временно презентован мощный калорифер, а также один керосиновый обогреватель. Хотя на дворе стояла зима, дома у хазарейца почти всегда было тепло. Впоследствии Яхья надыбал где то еще и печь-буржуйку и топил ее нашими дровами для камина. Мы закрывали глаза на это, так как в тяжелых условиях войны камин был роскошью, а у него мерз ребенок. Яхья умел быть благодарным. Он тратил свой бензин, когда мы просили его что-нибудь приобрести в городе. Где он его доставал — знал только он один. Его ярко-желтый Фольксваген-жук часто не заводился, и его приходилось толкать. Вместо переднего сиденья пассажира у Яхьи в машине стояло перевернутое оцинкованное ведро, на котором иногда приходилось ездить. Потом, пару раз ударившись лбом о лобовое стекло, решили ездить прямо на полу, расстилая под собой мягкую и плотную телогрейку. Иногда пронырливому хазарейцу удавалось разжиться бензином и для нас. Денег мы ему за это не платили — у нас был натуральный обмен. Когда мы разжились, наконец, солярой для обогрева основного помещения на ТАССовской вилле и для пуска резервного движка, вырабатывавшего электроэнергию, мы поделились с ним дизтопливом, не скупясь.

Жизнь в Кабуле без солярки была очень экстремальной. В конце февраля душманы потихоньку оседлали горную дорогу Джелалабад-Кабул, порушив опоры ЛЭП, связывавшие проводами гидроэлектростанцию в Саруби с Кабулом. Без движка, работавшего на соляре, не работал водонасос — центральная вилла лишалась воды. Не работали за отсутствием электроэнергии телетайпы, отопление. В первые мартовские дни после ряда безуспешных попыток прорваться в управление ГСМ, торгующее соляркой в промышленных масштабах, нам все же удалось оформить заявку на бензовоз дизтоплива. Раньше водители бензовозов, обслуживавших наше Отделение, знали, что входная горловина трубы нашей цистерны, соединенной с дизель-генератором, уже чем рукав перекачки на машине и всегда возили с собой переходники. За это им доплачивали какую-то символическую сумму. На этот раз приехал новый водитель, который забыл этот самый переходник. В результате мы оросили солярой всю улицу и внутренний двор. Около двухсот литров горючего вылилось на улицу, но цистерна так и осталась полупустой. Пришлось наливать соляру в бочки и черпать ее ведрами, заливая в горловину трубы, выходившую на крышу. На нашей улице был праздник. Афганцы, жившие по соседству, посылали своих малолетних отпрысков с ведрами и банками, которыми те черпали солярку из огромных луж. Моя одежда — джинсы и рубашка — превратились в промасленную ветошь, но я стойко стоял на лестнице и заливал соляру в трубу. В результате цистерна была на три четверти наполнена. На вилле вновь загорелся свет, заработали телетайпы. Яхья тоже успел урвать свою долю горючего, чему был несказанно рад.

Спустя ровно три недели после официального вывода войск, моджахеды сорвались с цепи. С западных предместий Кабула в сторону советского посольства и окружавших его вилл полетели в неимоверном количестве реактивные снаряды. Если раньше ракетные обстрелы обычно продолжались не более 10–15 минут, то сейчас грохот разрывов не смолкал более получаса. Иногда, выпущенные неумелой душманской рукой, снаряды улетали в жилые кварталы города, но в основном все сыпалось в квадрат Картэйе-Сех и район Дарульамана. Обстрелы происходили как в дневные часы, так и поздно вечером. В основном ракеты попадали в окружавшие посольство виллы, сея там смерть и разрушения. Но уже спустя несколько дней, несколько РСов легли на территорию посольства, одна ракета, пробив крышу консульства, залетела внутрь помещения, однако не взорвалась. К счастью, было обеденное время, и сотрудники миссии расползлись по домам на полуденный отдых. Это их и спасло. После этого инцидента всем сотрудникам консульства выдали каски и бронежилеты, а также автоматы. Ничего умнее придумать не смогли, разве что кое-где устроили небольшие заграждения из мешков с песком. Естественно, что никто из консульских работников эти причиндалы на себя не пялил. Им нужно было выдавать визы, а не пугать афганцев своим видом. Поэтому все амуницию обычно складывали на стол в помещении консульства. Все равно ни каски, не бронежилеты от прямого попадания снаряда спасти не могли, разве что навредить в случае необходимости незамедлительно перебежать по коридору в подвал, в убежище.