Чтение онлайн

Обстрелы становились все чаще и продолжительней. Офицер безопасности не нашел ничего умнее, как предложить возвратившемуся, наконец, из Союза послу перевести всех совграждан с вилл на территорию дипмиссии. С одной стороны, его, конечно, можно было понять. Этим шагом он огораживал себя от головной боли за жизнь советских граждан в случае возможных нападений на их жилища. Но с другой стороны у душманов появилась вполне определенная и конкретная цель, которую во что бы то ни стало нужно было размолотить ракетами — советское посольство. Концентрация совграждан в нем значительно возросла, поэтому и шансов попасть «под душманскую раздачу» прибавилось. Тассовцев также заставили переместиться на территорию советского городка. Юрию Тыссовскому предоставили отдельную квартиру в доме аппарата экономсоветника, а меня заселили вместе с одним работником консульства в посольский дом.

Вспоминая полтора месяца, которые я проживал в этом доме, могу со всей откровенностью признаться, что это были самые тяжелые дни моей жизни в Афганистане. Каждый мой шаг был под контролем, о любом телодвижении сразу становилось известно в аппарате офицера безопасности. Кроме того, чисто с бытовой точки зрения, проживание с незнакомым человеком в малогабаритке с одной ванной и одним туалетом, было дискомфортным, тем паче, что к нему частенько заглядывали его друзья и сослуживцы. О том, чтобы поспать или поработать, не могло быть и речи — в квартире постоянно кто-то находился. Порой, мне приходилось идти спать на работу — в хлеборезку. Чтобы стук телетайпов и телекса не мешал мне заснуть, я затыкал уши ватой, сверху надевал шапку или обматывал голову полотенцем и, сидя в кресле, засыпал. Но и здесь не было покоя. В наш «кабинет» постоянно кто-то заходил и пытался со мной заговорить. На улице было еще не очень жарко, я иногда забирал ключи у инженера и оглядываясь по сторонам, тихонько забирался в связной ГАЗ-66, где спокойно засыпал, не тревожась, что меня разбудят.

После обеда, мы обычно выезжали на виллу, чтобы покормить собаку и приглядеть за домом. Но и это было сопряжено с неудобствами. Каждый выезд фиксировался на воротах комендантами, а собственно для выезда нужно было истребовать разрешение офицера безопасности. Населявший посольство разношерстный люд очень негативно реагировал на то, что днем, когда все работают, я то купаюсь в бассейне, то играю с оператором телевидения Андреевым на бильярде в клубе. Естественно, факты «аморалки» немедленно доносились по разным адресам, в том числе и парторгу посольства Петрову. Он неоднократно вызывал меня, чтобы «протрясти с песочком». Никакие объяснения на него не действовали, он упорно не хотел понять того, что я работаю рано утром, пока все посольские еще спят, и поздно вечером, когда все уже спят. Именно в эти часы к нам в корпункт приходили новости с ленты информационного агентства Бахтар. Днем, обычно в обеденные часы, я, за неимением возможности выезда в город, созванивался со своими знакомыми афганцами, но откровенного разговора по телефону, конечно же не получалось. Афганцы знали, что мы все заблокированы в посольстве, и что все разговоры прослушиваются. Иногда по ночам мы до самого утра переводили речи и выступления руководителей афганского государства, перегоняя их в Москву, вечерами, обычно, писали «нетленки». Бытовые неурядицы сопровождались еще и непрекращающимся «стуком» доброхотов в известные адреса. Посидеть со знакомыми «за рюмкой чая» без того, чтобы утром об этом не узнал офицер безопасности, было нереально. Кроме того, в этих условиях, мое пребывание в Афганистане становилось бессмысленным. Переводить Бахтар можно было с таким же успехом в Москве, и не за чем для этого было сидеть под ракетными обстрелами. Такие элементы работы как живой контакт, поездки по провинциям, работа в армии, министерствах и ведомствах, отсутствовали полностью. Да и «общий сбор» сотрудников различных организаций под одной посольской «крышей» с точки зрения обеспечения их безопасности являлся чисто воды профанацией. Это мы уже проходили. В середине 80-х, когда в Кабуле стало модно закладывать под автомобили магнитные мины, контрразведчики из Представительства КГБ в Кабуле учудили откровенную дурость. Они решили, что все советские граждане, проживавшие в «Старом» и «Новом» микрорайонах столицы, должны отныне парковать свои авто на специальных площадках, которые будут охранять солдаты афганского царандоя (народной милиции). Идиотизм этого распоряжения был очевиден. Теперь каждая собака могла точно указать, на каких автомобилях ездят «шурави». Если раньше этого было не понять — на машинах висели по большей части белые афганские или зеленые — «представительские» номера, которые периодически менялись, то теперь весь советский автопарк был как на ладони. Ночью их никто и не охранял. Я самолично в этом убедился, выйдя под покровом тьмы из своего 8-го блока, где проживал, и спокойно дойдя до «автостоянки». Мало того, что весь царандой (народная милиция) спал, на самой стоянке охраны не было вообще. Я преспокойно сел в свою машину, отогнал ее к дому и пошел спать. Наутро смотрел с балкона, как вокруг моей машины ходят царандоевцы и подозрительно заглядывают под колеса. Я вышел на улицу и имел с ними нелицеприятный разговор, суть которого свелась к следующему: моя машина будет стоять здесь, а не где-либо в другом месте. И охранять ее будут те, кому это будет поручено. К слову сказать, мою машину охраняли помимо знакомых солдат царандоя, живших в подвале подъезда, еще и два афганских пацаненка. Их отец был офицером-пограничником и воевал где-то под Хостом. Жили они крайне бедно, и я иногда подбрасывал им за работу продукты. Спустя несколько лет, однажды утром ко мне в двери постучали. Передо мной стояли два молодых офицера — один в форме сотрудника МВД, другой — пограничника. Это были мои малолетние охранники! В свое время я им сам присоветовал идти служить в эти войска. Они запомнили где я живу, и пришли ко мне в гости, принеся скромные подарки — конфеты и кульчу (орехи, закатанные в расплавленный сахар). Мы пили чай и вспоминали их недавнее детство, смеялись. А когда они ушли, мне почему-то стало очень грустно. Я уже знал, что наши войска будут уходить, и что этим паренькам придется самостоятельно биться с контрреволюционерами. В тот момент я почувствовал себя предателем, осознанно бросающим друзей в беде. Я ничего не мог для них сделать, да и они ничего не просили. Просто, наверное, пришли ко мне попрощаться. Больше я их никогда не видел…

В вопросах личной безопасности я исходил из совершенно иных посылов, нежели контрразведчики, стараясь совершать поездки в одиночестве и «не сбиваться в кучу», постоянно быть на виду, однако не у них, а у афганцев… Моя «публичность» была моей охранной грамотой Чем больше народа знало кто я, тем спокойней я себя чувствовал. Я специально приобрел яркую футболку с белыми и красными полосами, чтобы она сразу бросалась в глаза. Ходячая мишень, постоянно мелькающая в выпусках новостей афганского телевидения. Меня узнавали торговцы в городе, военные и сотрудники органов безопасности. Моджахеды и симпатизирующие им люди тоже узнавали. Но так как, приезжая на рынки за овощами, я смело оставлял им ключи от своей машины, и просил посторожить ее от набегов воришек, не чурался прямых откровенных разговоров о настоящем и будущем Афганистана, никто из них так и не посмел сделать мне подлость. Я старался понять их, а они меня. Мало того, частенько они предупреждали меня иносказательно о том, когда мое появление в том или ином месте Кабула будет нежелательно. Обычно в эти дни многие дуканы не работали. Тот, кто был на Востоке, знает, что это не сулит ничего хорошего…

За долгие годы пребывания в Афганистане я вывел для себя определенную формулу поведения, позволявшую оставаться целым и невредимым. Она довольно проста. Если ты слишком долго живешь в чужой стране, тебе рано или поздно придется понять и полюбить этот народ, узнать и начать уважать его обычаи и жизненный уклад, постараться стать «одним из них». Никогда не показывать, что ты чего-то или кого-то боишься, смело идти на контакт с самыми «подозрительными» личностями и по возможности постараться их не обманывать. Жизнь показала, что опасаться стоит, прежде всего, того, в ком ты, на первый взгляд, не сомневаешься, в ком ты уверен и с кем ты давно знаком. И если в силу тех или иных причин тебе не удается наладить контакт с пуштунами, нужно смело «двигать» в среду нацменьшинств, их недолюбливающих. Мимолетная отрицательная характеристика пуштунов станет твоей охранной грамотой в среде таджиков и хазарейцев. Хорошее знание разговорного фарси сделает тебя в их глазах «настоящим таджиком». Неплохое знание пушту, увы, вызовет в пуштунской среде удивление и подозрения, что ты шпион. Пуштунское общество очень закрытое и самодостаточное, чтобы терпеть чужаков. Общество афганских нацменьшинств — наоборот, очень открытое и благожелательное. Оно запросто может ассимилировать в себя иностранца, если, конечно, к тому есть предрасположение и желание.

Осознавая бесперспективность прозябания в посольстве, я позвонил в Москву в отдел кадров и имел почти часовую беседу с одним из «направленцев». Игорь Иванович Уваров был поистине золотой человек. Старший офицер ГРУ помимо высоких деловых качеств обладал еще очень редкой чертой — умел внимательно выслушивать собеседника, быстро делать правильные выводы и оперативно принимать решения без согласования с начальством… Он обладал колоссальными связями со всеми смежными ведомствами, поэтому после нашего разговора я ничуть не удивился, когда решением посла корреспонденты ТАСС были отпущены «на волю», то есть на принадлежавшую им виллу, из посольского периметра. Правда, Гоев — офицер безопасности, которому пришлось выполнять команду из Москвы, взял с нас письменную подписку о том, что мы «самостоятельно и обдуманно, принимаем решение о выезде из посольства» и что «аппарат помощника посла по административно-правовым вопросам более не несет ответственности за нашу безопасность».

Неизгладимый негативный осадок от дней, проведенных в посольском городке, усугублялся тревожными сводками с фронтов. С наступлением ранней и на редкость теплой весны моджахеды с утроенной энергией стали терзать гарнизоны правительственных войск в провинциях. Самые мощные наступления моджахедов при поддержке воинских подразделений регулярной армии Пакистана произошли в округе Хост и провинции Нангархар. Но если Джелалабадский гарнизон еще кое-как держался, то под Хостом правительственные войска отступали, оставляя, один за одним, рубежи обороны. В один из апрельских дней 1989 года Хост пал под натиском вражеских банд… Афганские полки отступили на заранее подготовленные позиции, в город вошли душманы.

Еще до начала вывода советских войск из Афганистана в Москве сделали ставку на применение в РА доселе невиданного здесь оружия — оперативно-тактических ракетных комплексов. Моджахеды, привыкшие, уже казалось, к тому, что на их родине отрабатываются все запрещенные международными конвенциями виды вооружений, включая бактериологическое оружие, оказались психологически не готовы к применению против них этих ракет. Пуски, которые я увидел впервые в жизни, производили прибывшие в Афганистан советские военные специалисты-ракетчики. Если говорить об этих ракетчиках, стоит упомянуть и о том, что сам вывод Ограниченного контингента советских войск из Афганистана 15 февраля 1989 года — в некотором роде миф. Когда генерал Громов с сыном картинно выходили по Мосту Дружбы через Аму-Дарью, связывающему афганский порт Хайратон и советский Термез, на территории Афганистана оставались подразделения советских войск. В горных массивах на удалении до 18 километров от советско-афганской границы выполняли свои задачи спецподразделения ГРУ и пограничники, отряды которых уже самостоятельно через некоторое время выбирались из Афганистана. На охране советского посольства и для выполнения оперативных задач также оставались спецподразделения ГРУ и связисты. Разница была лишь в одном — этих людей никто и никогда не должен был видеть и официально помнить. В прочем, официально забыть было положено и о тех 120 советских гражданах, которые «добровольно» остались работать или служить в Афганистане. Когда в апреле 1989 года ситуация в Республике Афганистан накалилась до предела и казалось, что афганская армия не устоит под натиском отрядов оппозиции, Совет Министров СССР решил «поощрить» тех, кто остался в Кабуле на «съедение» душманам, издав секретный документ, определяющий статус их пребывания в стране.

Из межведомственной переписки МИД РФ и Минздравсоцразвития России от 06.01.2006 года

…В связи с поступившим в Минздравсоцразвития России обращением по вопросу возможности оформления и выдачи удостоверений ветеранам боевых действий в соответствии с распоряжением Совмина СССР от 6 апреля 1989 года № 607-рс, хотели бы сообщить следующее: В Архиве внешней политики Российской Федерации на закрытом режиме хранения находится распоряжение Совмина СССР от 6 апреля 1989 года № 607-рс, которое имеет гриф «Секретно». Статья 16 Закона Российской Федерации «О государственной тайне» устанавливает, что взаимная передача сведений, составляющих государственную тайну, осуществляется органами государственной власти с санкции органа государственной власти, в распоряжении которого находятся эти сведения. Поскольку сведения, содержащиеся в распоряжении Совмина СССР от 6 апреля 1989 года № 607-рс не находятся в распоряжении МИД России, они в силу указанной статьи Закона без соответствующей санкции не могут быть представлены в Минздравсоцразвития России…

Таким образом, нас здорово поощрили и продолжают поощрять, спустя уже 16 лет после афганской войны. Так как уже совсем скоро из жизни один за другим уйдут те, кого этот документ касается, хотелось бы вскользь упомянуть о том, что было написано в этой так и не дешифрованной бумаге. Под роспись у шифровальщика «посвященные в гостайну» узнали, что помимо льгот, предусмотренных пунктом 1 постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 17 января 1983 года, на них распространяется еще целый ряд привилегий. Упомяну лишь две из них. В соответствии с «тревожностью» текущего момента в стране, оставшимся в Афганистане советским гражданам полагалась прибавка к заработной плате в размере 20 процентов от должностного оклада в свободно конвертируемой валюте (доллары США). Совграждане не без основания сразу окрестили эту прибавку «гробовыми». В документе прописывался и ритуал похорон в случае гибели одного из нас. Похороны должны были быть проведены за государственный счет с отданием надлежащих почестей, но, ввиду «секретности» миссии, без военного салюта. Как приятно сознавать, что Родина иногда вспоминает о гражданах, ее защищавших.

Прозрачный горный воздух голубого афганского небо корежил грохочущий рев преодолевающей звуковой барьер ракеты. Падали отделяющиеся ступени. Грохот смолкал, огненный шар устремлялся или на юг, в район Хоста или на юго-восток, к Джелалабаду. О том, что произойдет там через несколько минут, думать не хотелось…