Чтение онлайн

С чего начинается деятельность новоназначенного чиновника?

С выстраивания системы «своего личного влияния». А как он это делает? Он работает с человечками.

Он должен уметь дружить, т. е. знать, с кем дружить надо, а кто будет дружить с ним.

Он должен проверить все связи, клубящиеся вокруг него, прощупать все нити, и по каждому двойному шву еще пройтись зубами, вытесняя на нем разные фигуры.

В последнее время опять стало модно говорить о «крепких» и «слабых» связях (крепкие — дружеские, слабые — шапошные), о том, что дружба, вопреки общему мнению, к счастью не ведет, а вот большое знакомство крайне полезно; о необходимости держать в руках некие связующие нити многоступенчатых приятельств, которые, возможно, смогут привести человека невлиятельного к порогу человека влиятельного. Десять лет тому назад (что-то около того) «Афиша» пыталась составить столичную карту знакомств — кажется, посыл был такой, что «любой человек через цепочку из шести человек знаком с любым другим человеком на земле, в том числе и с несколькими президентами». По-моему, «Одноклассники» опровергли это блестящее утверждение. Дело не в этом — а в том, что именно с «картой знакомств» и работает наш новообращенный чиновник. Тут страшно ошибиться!

Чрезвычайную важность приобретают внутрикорпоративные термины: «надо бы разъяснить человечка» и «надо связать человечка с городом». Пока не ясно, какие связи у незнакомца, он по любому — человечек. После разъяснения он впишется в систему, и градации будут другие. По возрастающей: «пустой человечек», «человечек пустяковый, но на виду», «растущий человечек». Далее: «человек при своих», «пришел со своим», «человек при делах», «нужный человек», «полезный человек», «уважаемый человек».

У самого чиновника «на земле» строится особый тип уважения и самоуважения. Его «послали рулить»; «поставили на рулежку»; он «делает дела»; «он тебя СЛЫШИТ». А знаете, кто главные враги такого рода чиновника? Нет, даже не враги — неприятели. От слова — «неприятно». Это люди, которые могут зайти в его кабинет «неразъясненными», потому как с ними и так все более или менее ясно. Это актер и бандит. Публичный человек и человек принципиально непубличный. Равные ему, но стоящие на других иерархических лестницах. Вот с этими персонажами приходится считаться по обязанности, а не по личному размышлению. Неуютно. Буржуй же, или вообще состоятельный человек (со знакомствами, конечно, как без этого), претендовать на особое положение в бюрократической иерархии никак не может. Он вписан в чиновничью систему. Ну, пусть и как «уважаемый».

У нашего чиновника, подобно силовику, есть свои опекаемые предприниматели (совершенно необязательно платящие ему дань; это просто ресурсный круг, клиентская база) — однако если на «его» предпринимателей вдруг начинает наезжать налоговая полиция, городская милиция или прочие заинтересованные лица, чиновнику имеет смысл серьезно задуматься — все ли хорошо у него за спиной? Не проштрафился ли он в чем, не волнуется ли департаментский космос?

И тогда наш герой должен отвернуться от своей «земли», от всех собранных вокруг себя человечков, от своего дружеского горизонтального, уютного мира и внимательно вглядеться в корпоративный сумрак. Потому как возможно его уже едят, и он упустил самую главную для себя позицию — «в коллективе к нему потеряли интерес». Срочно пробежаться по кабинетам покровителей, вглядеться в лица членов команды (группировки, кружка), к которой он себя причисляет.

Часто ли чиновники «сдают» друг друга? Верите ли, очень часто. Но ничего личного, это просто кто-то рядом делает карьеру. Когда в рамках Административной реформы было решено создать некую межведомственную антикоррупционную комиссию (нечто вроде внутренней полиции), чтобы члены коллектива могли настучать на того или иного товарища, чиновничество несколько поежилось. Не хотелось бы придавать делу некий принципиальный оттенок.

К чему бесстыдное обнажение приема?

Недавно я видела на одном из интернет-форумов прекрасный человеческий документ. То был сфотографированный листок из школьной тетради, исписанный детским почерком. Написано было следующее: «Учительнице пятого класса „А“ Серафиме, скажем, Серафимовне, от ученика Вани Иванова. Закладная. Я, Ваня Иванов, закладываю своего друга (имя, фамилия) за то, что он ругался матными словами». Аж слезы из глаз. Сверкающая детская чистота. Ваня искренне закладывает друга. Из принципа. Вот таких человеческих документов и честных глупых мальчиков чиновничество пережить никак не может.

Потому что одна из главных корпоративных добродетелей чиновника — верность. Но верность самой идее коллективной верности, а не конкретному товарищу. Чиновник не может позволить себе неподвижных добродетелей, он должен быть верным из принципа и коварным из принципа.

Мне сразу вспомнилась «Яса», когда я подумала об этом. За всю историю цивилизации были созданы только две Абсолютные Клятвы. Это клятва Гиппократа и «Яса» Чинхисхана.

«Яса» — жесткий поведенческий кодекс. Три четверти объема «Ясы» занимают описания санкций за «неоказание помощи товарищу». Например, если один воин хочет пить, а у другого есть вода, но он не дает соратнику напиться, — ему положена смертная казнь; если в походе один воин случайно уронил колчан со стрелами, а другой не поднял и не передал товарищу, — так же смертная казнь. Если воин сбежал с поля боя, а его товарищ не рассказал об этом сотнику, — тоже смертная казнь. Принцип — разумная безжалостность, сообщничество. Товарищ — понятие расплывчатое. Сильному товарищу следует помогать, ослабевшего товарища следует закладывать. Наше чиновничество с его «коллективным телом» живет древними заветами, сообщничеством, «Ясой».

А клятва Гиппократа — что ж, это призыв к личному нравственному движению. Но это уже совсем другая история.

Точка перехода

Валерия Казакова, писателя и крупного госслужащего (должность в Администрации президента, затем — в Совете безопасности, далее место федерального инспектора сначала в Красноярском крае, а потом — в Кемеровской области) называют единственным в России бытописателем чиновной среды. Его книжка «Записки колониального чиновника» часто цитируется.

Но меня, собственно, заинтересовали его речи, произнесенные на встрече с интеллигенцией Красноярского края. «Деградация личности попадающего во власть происходит в любом случае, никуда от этого не денешься, — говорил Казаков, — один переболеет этим, как оспой, и имеет иммунитет, а другой принимает все за чистую монету». И второе: «Нам стоит говорить сейчас о сакральности каких-то параметров власти. Например, был хороший мальчик, и вдруг ему дают кабинет с табличкой, и этот мальчик перестает быть мальчиком и становится государственным мужем. Но ты же понимаешь, что он звонок, пустое место, он понятия не имеет, как гвоздь забить, он никогда даже ларьком не руководил... В этом трагедия». Трагедия (если вообще она есть) не в беспомощности перед ларьком и гвоздем. Трагедия в том, что мальчик перестает быть мальчиком, и из кабинета выходит чиновник. Что в то мгновение с ним происходит? Вот эта «точка перехода» чрезвычайно меня интересует.

Может быть, интересовала она и красноярскую интеллигенцию. Ведь могли же собравшиеся задать такой вопрос: «Неужели внутриведомственные настроения могут быть так победительно сильны? Нет, но мы тоже профессиональная общность, у нас есть корпоративные потребности, мы хотим писать и читать, и получать за это деньги, но наши коллективные нужды не меняют же нас так кардинально?»

Оно понятно, что чиновники образуют собой агрессивную корпорацию и работают на воспроизводство аппарата. Давно замечено. Вот, еще из Розанова: «Чиновничество растет по типу болезненного ожирения; чем его больше, тем ему хочется вырасти еще больше. До перерождения в себя всех тканей, до полной замены собою всех человеческих и всех общественных функций: „везде бы поставить чиновников“. Гражданство, гражданский дух, гражданская общность — в смысле нашего „общего дела“ не может подняться под тяжестью и давлением этой жировой ткани, принцип коей совершенно ему противоположен». Но с людьми-то, с людьми что происходит?

Предположим, в России всегда есть две истории: государственного аппарата — отдельно, а маленького человека — отдельно.

Эти истории не пересекаются никогда: маленькие люди у власти будто не помнят себя маленькими, бывшие властители словно бы никогда властителями и не были. Уволенные чиновники пишут печальную историю маленького человека. Только что назначенные — величавую историю власти.

Между этими двумя состояниями русского человека непреодолимая стена незнания, не чувствования друг друга, недоверия и непонимания. Есть и какой-то мистический переход из одного состояния в другое, условие которого — полная амнезия.

Как бы социальная смерть в прежнем качестве и новое рождение в новом качестве. Белый тоннель, по которому вчерашний бедняк, ликуя и вертясь, летит во власть, и черный тоннель, по которому «бывших» спускают вниз. Что там, в тоннеле? Пережившие социальную казнь дают неясные ответы — голоса, призрачные чудовища, отбирают телефоны. Не наливают чаю. Самое нелепое, это когда «вознесшийся» наверх, претерпевший мистическое превращение, начинает в своих рассказах использовать «европейскую» лексику практического успеха: «Просто надо много работать, и все получится»; «Надо крепко любить свою родину, и стараться служить ей на пользу».

Как же — как же. Надо попасть в точку перехода. Надо потереть нос бронзовой собаке в вестибюле станции метро «Площадь Революции», надо искать черную дыру. Надо устроиться работать в районный собес, потом закончить школу государственной службы; согласиться на место в краевой администрации Челябинска. Да хоть в Комитет по землепользованию — и даже лучше именно туда.

Нужно зайти в свой собственный кабинет, повернуться, и выйти оттуда чиновником.

Жить в долг-2

Полтора года спустя

Захар Прилепин

Полтора года назад я написал статью «Чувство долга».

Как было дело: я покупал машину на рынке, красивую, но подержанную. У меня не хватало денег даже на нее, и мне предложили взять кредит. Прямо на рынке был филиал банка. Я разузнал их условия, сейчас уже не важно какие, и пришел в тихий ужас. Мне искренне стало непонятно, как люди могут сами же себя подставлять, загоняя в долговую яму. Но у меня за спиной, в очереди, уже стояли, переминаясь в нетерпении, мужики, желающие сделать именно это: загнать себя в яму. И сверху досочками приложить, так, чтобы солнышко было видно только на треть.