Чтение онлайн

10. Приводим следующий весьма интересный рассказ, заимствуемый нами из книги «Необъяснимое или необъясненное» В. Желиховской. «В моей дворне была одна молоденькая, бойкая девушка, Ольга. Я считала ее очень доброй и честной девушкой, никак не предполагая, чтобы она была виновницей в часто повторявшихся у меня пропажах мелких вещей. Наконец, пропало что-то довольно ценное, на что нельзя было не обратить внимания, и оказалось, по всем уликам, что вещь украдена Ольгой. Я позвала ее, и долго уговаривала, вначале с глазу на глаз, признаться мне, повиниться… Видя, что никакие просьбы и увещания на нее не действуют, я призвала тех, кто ее обвинял. Их было три: гувернантка, ключница и другая горничная. Маша. Вошла вместе с ними и сестра. Все доказывали с уверенностью, что вещь взята и спрятана Ольгой. Она божилась и клялась, что нет… Происходило это ярким, тихим весенним утром, в моем угловом просторном кабинете, во втором этаже дома, выстроенного 50 лет тому назад чуть ли не из мачтового лесу. Окно в сад было открыто, в него лились потоки света и веселое щебетание птиц. Возле окна, в углу, высоко висел образ св. Николы Вешного, в окладе, но без киота. В пылу своих уверений девушка вдруг взглянула на образ и, как исступленная, начала креститься и клясться.

– Да если я это взяла, – неистово кричала она, – да накажи меня св. Николай чудотворец!… Да не сойти мне с этого места! Да разрази меня Никола угодник! Лопни глаза мои! Издохни я сейчас, как…

Она не докончила…

В углу, в самой иконе или под ней, раздался удар, подобный выстрелу.

Рука Ольги, поднятая для крестного знамения, упала. Она отскочила и, вся позеленев, косилась со страхом на образ. Мы все вздрогнули и испугались. Прошла минута тяжелого молчания… Все смотрели на икону, чего-то ожидая, но ничего не случилось, кроме того, что Ольга повалилась мне в ноги, шепча:

– Я взяла! Я украла!… Я! Я! Я!…

– Я это знала! – сказала я: – твои сундуки обыскали еще сегодня утром, как и сундуки всех девушек. Они сами об этом просили… Только ты одна не знала, что пропажа уже найдена в твоих вещах. Не мне кланяйся, а Господу Богу! Молись, чтобы Николай чудотворец не наказал тебя за такую ложь и великий грех!

Ольгу пришлось чуть не вынести на руках: у нее тряслись ноги так, что она еде доплелась до девичьей.

Но этим удивительным стуком дело не кончилось. Вечером Ольга не пришла в комнаты для обычных приготовлений в моей спальне. Я спросила, что с ней?

– Больна, – отвечали мне. – Жар сильный.

Я подумала, что это вследствие испуга и волнения, но оказалось не то. Можно себе представить, как глубоко все были поражены, когда на другое утро у Ольги, вместо глаз, оказались два сплошных, красных пузыря… Она, кроме того, была без памяти.

Послали в Новоржев за доктором. Он объявил, что у больной на глазах рожа, болезнь очень редкая и опасная тем, что легко бросается на мозг. В продолжение шести недель несчастная девушка была между жизнью и смертью, а в течение нескольких месяцев жила под страхом ослепнуть. Мы все за нее измучились!… Жаль было глупую девчонку!… Наконец, она поправилась. Опасность миновала, но зрение ее вряд ли совершенно окрепло. По крайней мере, еще чрез несколько лет я слышала, что глаза у нее очень слабы.

Надо думать, что она во всю уже свою жизнь не давала лживых показаний или, по меньшей мере, не кричала при этом: лопни глаза мои!… (См. кн. В. Желиховской: «Необъяснимое или необъясненное», СПб., 1885 г., стр. 47-50).

11. Чудесное исцеление от иконы Иверской Божией Матери, находящейся в Москве, в Иверской часовни. «Подчиняясь строгому требованию совести, пишет случайный корреспондент в газету «Соврем, извест.», хотелось бы предать гласности весьма замечательный случай, происшедший со мною 23 июня 1880 г. в 11 часов утра, – случай, превративший меня из отрицателя Бога в человека верующего. Всякое сомнение, могущее возникнуть со стороны читателя в правдивости всего со мною случившегося, а в состоянии уничтожить показанием достоверных свидетелей. (Адрес мой приложен при письме). Дело, о котором я считаю долгом сообщить всем и каждому, заключается в следующем: 5 лет тому назад меня уволили из военной службы, в которую я попал по ошибке молодости. Так как еще до поступления на службу я был учителем музыки, то и в отставке, в течение 3 лет, я продолжал заниматься преподаванием, чем и добывал себе средства к жизни. Труд мой оплачивался очень хорошо, и я жил не нуждаясь. В это время я, принадлежа к лютеранскому вероисповеданию, был христианином только на бумаге, но в душе не верил ни во что. Живя вышеупомянутым образом 3 года, я вдруг по совершенно непонятной мне причине лишился слуха, и в такой сильной степени, что должен был прекратить мои занятия, а вместе с тем лишиться всех средств к существованию. Не пользуясь таким образом никаким доходом, я понемногу прожил все и сделался в полном смысле нищим. В последнее время положение мое стало до такой степени тягостно, что я в каком-то умоисступлении решился избавиться от всех моих невзгод самоубийством… С таким убеждением я и вышел из дому в тот день, когда положил совершить над собою задуманное дело: я решился утопиться. Это было 23 июля. Проходя мимо Иверских ворот, я увидал толпу народа, собравшегося вокруг кареты, в которой привезли в часовню икону Божией Матери. Все молились и прикладывались к образу. Тут случилось со мною нечто, чего никогда не случалось с тех пор, как я начал жить сознательно. Во мне явилось неудержимое желание помолиться вместе с народом и приложиться к иконе. И вот я, доживши до 37 лет, в первый раз искренно перекрестился и упал на колена перед образом – и что же случилось? Случилось несомненное, поразительное чудо: я, не слышав до той минуты почти ничего в течение года и 3 месяцев – я, считавшийся врачами неизлечимо глухим, приложившись к иконе, в тот же момент снова получил способность слуха, получил до такой степени полно, что не только резкие звуки, но и тихий говор стал слышать совершенно явственно. И все это совершилось вдруг, моментально, безболезненно, без всякого потрясения в организме. А между тем какой-нибудь час тому назад все родные и знающие меня люди считали меня, как и сам я, неизлечимо глухим! Лишенный слуха, я до сих пор был жалким существом, теперь же я снова стал полным человеком. Кроме того, вместе с слухом для меня возвратилась возможность добывать себе средства к жизни трудом, к которому я способен. Одним словом, я возвращен к жизни, от которой был готов самовольно уйти, и возвращен таким неожиданным, знаменательным и чудесным образом! Нечего и говорить о том, что я уверовал, что душа моя озарилась тем светом, который с этих пор будет руководителем моей жизни. Тут же, перед образом Божией Матери, я дал себе клятву чистосердечно признаться перед всеми и каждым в том, что произошло со мною. («Соврем, изв.» № 213, 1880 г.).

12. Поучительный факт. «Южный Край» сообщает о следующем случае, имевшем место на одной из харьковских окраин – Лысой горе. Некто К-ов, человек весьма состоятельный, явился для описи имущества, по исполнительному листу, в квартиру некоего О-ского. Последний не выражал протеста против этого. Таким образом, было описано почти все имущество должника и, несмотря на это, ценность его далеко еще не достигала суммы долга, значившегося в исполнительном листе. Взыскатель собрался уже удалиться из квартиры должника, когда увидел висевшую в одном из углов комнаты икону, пред которою, несмотря на всю убогость квартиры О-ского, теплилась лампада. Риза иконы была, по видимому, серебряная.

Взыскатель обратился к судебному приставу с просьбой, внести в опись и эту икону. На это последовал ответ, что по закону иконы не подлежат описи по денежным взысканиям за исключением, конечно, только тех украшений, которые на них имеются.

– А вот мы сейчас увидим, насколько ценна риза этой иконы, – хладнокровно произнес взыскатель и, став на стул полез было снимать икону.

Увидев это, должник побледнел как полотно, бросился к взыскателю и начал его умолять не прикасаться к иконе, говоря, что этою иконою его благословила умирающая мать.

– Какое мне до всего этого дело, – насмешливо произнес неумолимый взыскатель: – заплатите мне мои деньги, и я нечего у вас не трону.

С этими словами он протянул руку и уже взялся за икону, чтобы снять ее. Но вдруг лицо его покрылось смертельною бледностью, и рука безжизненно опустилась вниз. Если бы не окружающие, то К-ов упал бы на пол: с ним сделался припадок. Его тотчас же замертво отвезли домой, где он проболел более недели. В течение всего этого времени К-ов почти ничего не ел и беспрестанно повторял: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!"

Когда, наконец, он пришел в себя, то первым его делом было послать за О-ским. Последний явился и был поражен тою переменою, которая произошла в наружности его кредитора: он был худ и бледен, как мертвец, волосы на голове, вместо прежних черных, сделались почти белыми.

К-ов заявил О-скому, что он свой долг с него изыскивать никогда не будет. Вместе с этим он упросил своего должника согласиться принимать от него ежемесячно известную сумму денег на покупку деревянного масла для неугасимой лампады пред его иконою. К-ов никому не сказал, что именно он видел или почувствовал в то мгновение, когда хотел снять икону. Твердит он только одно: «надо быть всегда человеком и иметь сердце; чуть было меня Господь не наказал за это». («Южн. Край», см. «Ребус» 1898 г., № 36).

Св. Иоанн Дамаскин, сильно поражавший – и письменно, и устно – иконоборную ересь, за свою ревность в этом святом деле быль оклеветан греческим императором Львом Исаврянином (в VIII в.) пред эмиром Дамаска, где св. Иоанн занимал важную должность. Эмир не разобрав дела и поверив клевете, велел отсечь у него руку, будто бы писавшую к Льву изменнические письма. Отсеченная рука, в страх всем была вывешена на торжище. Под вечер, когда утих гнев князя дамасского, св. Иоанн ходатайствовал пред ним чрез друзей своих, чтоб позволено было взять ему вывешенную на позор кисть его усеченной руки. Князь склонился на ходатайство своих придворных друзей Иоанновых, и кисть руки была возвращена страдальцу. Когда наступила ночь, св. Иоанн затворился в горнице, назначенной для молитвы, и, приложивши мертвую кисть руки к составу ее, пал пред иконою Богоматери, горько зарыдал и всею силою сердечной веры и любви просил у Нее исцеления руки своей, в защиту православия и на поражение усиливающейся иконоборной ереси. По долгой молитве св. Иоанн задремал и в тонком сне увидел Богоматерь, светлыми и милостивыми очами взиравшую на него. «Вот твоя рука теперь здорова – сказала Богоматерь Иоанну – не скорби более!» Иоанн проснулся, ощупывает свою руку и едва верит собственным чувствам: рука, как и прежде, цела; ни следа болезни, и только, как бы во свидетельство события, там, где она была отсечена, на подобие нити остался признак кровавого усечения. Тронутый чувством невыразимой признательности к Богоматери за ее милость, в память дивного события, св. Иоанн вычеканил из серебра кисти, руки и приложил ее к иконе, от чего она впоследствии и получила название «Троеручицы». Скоро после того Иоанн вступил в обитель св. Саввы, близ Иерусалима. Строгий старец, которому он был отдан в духовное руководство, запретил ему составлять свои духовные песни. И Богоматерь вскоре явилась старцу во сне и внушила ему, чтобы он отнюдь не запрещал Иоанну писать церковные песни, и при этом назвала Иоанна Своим источником: не заграждай источника Моего. (Из кн.: «Сказ, о земн. жизни пресв. Богородицы», изд. 5, стр. 229).

Преподобный Палладий александрийский однажды рассказал своим посетителям следующую повесть. Один известный ему благочестивый человек имел супругу, женщину кроткую и благочестивую, и шестилетнюю дочь, которую воспитывал в благочестии и страхе Божием. Раз по торговым делам должен был он отправиться в Царь-град. Жена, провожая его на корабль, между прочим, спросила: «кому на руки оставляешь меня и дочь твою?» – «Госпоже нашей Богородице», – отвечал отец семейства и, распростившись, отплыл.