Дурная кровь
Шрифт:
— Что такое “Г”? — спросил он. — И “Р”?
Она замялась.
— “Г” значит “маникюр”, моего мастера зовут Гунилла. “Р” означает “родители”, каждое воскресенье у нас семейный обед. У меня много родственников, — добавила она.
— “ППП” и “У”? Как вы запоминаете все сокращения?
— “ППП” это обед с подругами, Паулой, Петронеллой и Присциллой. “У” — учеба в МИД, зарубежная журналистика. Может, хватит вопросов?
— “ВО”? — не отставал Сёдерстедт.
— Встреча одноклассников.
— “С” и “Вру”? — не меняя тона, продолжал он.
Юстине замерла, словно громом пораженная.
— Откуда вы это взяли, здесь такого нет, — проговорила она, пытаясь сохранять спокойствие.
Он галантно вернул ей ежедневник:
— “С” — время от времени по вечерам, “Вру” — каждый вторник в разное время, — объяснил он с обворожительной улыбкой.
— Что вы несете?
— Это было написано ручкой, так что вам пришлось купить новый ежедневник и заменить страницы с заметками про “С” и “Вру”. Что означают эти буквы?
— Вы не имели права копаться в моих вещах, — проговорила она чуть не плача. — Я потеряла мужа.
— Мне очень жаль, но я имею право делать это. Речь идет об очень опасном убийце. Я слушаю вас.
Она закрыла глаза. И молчала.
— Эта квартира принадлежит вам лично, — спокойно сказал Сёдерстедт. — Она куплена два года назад за девять целых две десятых миллиона крон наличными. У вас также есть квартира в Париже за два миллиона, дача на острове Даларё за два миллиона шестьсот тысяч крон, две машины за семьсот тысяч и наличные в банке общей суммой восемнадцать миллионов триста тысяч крон.
Вам двадцать восемь лет, вы зарабатываете в МИД тридцать одну тысячу в месяц. Плюс хорошие командировочные за границей. Ваши родственники очень богатые люди, но ни у кого из них нет таких денег, как у вас. Как вы можете это объяснить? Как вы объясняли это Эрику?
Она подняла на него глаза. Глаза покраснели, но она не плакала, хотя слезы были близко.
— Эрик меня ни о чем не спрашивал. Я сказала, что мои родственники — богатые люди, и он больше вопросов не задавал. И вам не следовало бы. Эрика радовало все, что приносит в жизнь радость. Удачное помещение денег. Приращение денег. Деньги состоят на службе у богатых людей и сами себя умножают. В этой стране получает хорошие деньги тот, кто их имеет, это даже вам придется признать.
— Я думаю иначе, — тем же ровным тоном возразил Сёдерстедт.
— Вам придется признать это! — крикнула Юстине.
— Что означают буквы “С” и “Вру”? — спросил Сёдерстедт.
— “Вру” значит Вру! — крикнула она. — Каждый вторник я встречаюсь с мужчиной по имени Герман в Вру. И мы трахаемся. Понятно?
— Это тоже дарило Эрику радость?
— Перестаньте! — рявкнула она. — Неужели недостаточно того, что меня мучают угрызения совести? Он знал об этом и не возражал.
— А “С”?
Она затравленно уставилась на него и сжалась в комок. Может, он перегнул палку?
— Я делаю пробежку, — вдруг произнесла она и перевела дыхание. — Это время для бега. Я много работаю и должна планировать время для бега.
— Почему пробежка обозначается буквой “С”?
— “С” — это “стретчинг”[69]. Для стретчинга нужно больше времени, чем для пробежки.
Он иронически посмотрел на нее.
— Вы выделяете в ежедневнике время для стретчинга? И хотите, чтобы я в это поверил?
— Да.
— А деньги откуда?
— Удачные биржевые спекуляции. Слава богу, в наши дни в Швеции есть где заработать деньги.
— Это не имеет отношения к вашим арабским контактам?
— Нет.
— Отлично. Должен вас предупредить, что вы уже четверть часа находитесь под круглосуточным наблюдением, так как мы полагаем, что вашей жизни угрожает опасность.
Она с ненавистью уставилась на коварного полицейского.
— Защита или слежка? — спросила она с напускным спокойствием.
— Как вам больше нравится, — ответил Арто Сёдерстедт и попрощался.
Конечно, можно было добиться большего, но он все равно был доволен результатом.
* * *
Хорхе Чавес перестал заниматься всей сотней машин и сосредоточил свое внимание на одной. Это было рискованно. Несуществующее предприятие называлось “Кондитерская ‘Овсяные Хлопья’”, название выглядело совершенно безобидно и потому подозрительно. По документам фирма должна была находиться в Сундбюберге на Фредсгатан, но по этому адресу никаких овсяных хлопьев не было и в помине, если не считать тех, что продавались по соседству в универсаме “Консум”.
Чавес с присущей ему энергией проработал списки предприятий, хранящиеся в Патентно-регистрационном бюро, и в конце концов нашел, что фирма зарегистрирована на имя некоего Стена-Эрика Бюлунда, который на момент организации предприятия проживал на улице Росундавэген в Сольне. Согласно документам Государственного управления социального страхования фирма обанкротилась, и Чавесу пришлось рыться в рукописных материалах и листать реестры имущества должников. Наконец он узнал, что “Кондитерская ‘Овсяные Хлопья’” разорилась в 1986 году. “Вольво” с номером, начинающимся на “В”, был приобретен в 1989 году, то есть спустя три года после закрытия предприятия. Налоги и страховка были уплачены, но деньги поступили не от “Овсяных Хлопьев”.
Чавес нашел и самого Стена-Эрика Бюлунда, проживающего в Риссне, и отправился к нему. Настроен Чавес был очень решительно, но ничего не вышло — по указанному адресу находился дом престарелых, а Стен-Эрик оказался девяностотрехлетним стариком в глубоком маразме. Но Чавес не сдался, он все равно пошел туда, где полдничал Стен-Эрик, и присутствовал при том, как тот засовывал банан под мышку и лил кисель себе на лысину. Уже понимая, что ЦРУ тут ни при чем, Чавес все же спросил:
— Почему вы зарегистрировали “вольво” на фирму “Кондитерская ‘Овсяные Хлопья’”, хотя к тому времени фирма уже три года как обанкротилась? Кто оплачивает счета? Где машина?
Стен-Эрик нагнулся к нему, очевидно, чтобы сообщить государственную тайну.
— Медсестра Орвар настоящая прорва, — сказал он. — А мой отец был строгой старой дамой и любил, когда его щипали за Европу.
— За Европу? — уточнил Чавес. — Может, это шифр?
— Конечно, он бегал, как сука среди дворняжек. У брата Лины сиськи длинные.
Хотя Чавес все еще находился под очарованием своей гипотезы, истина стала потихоньку открываться ему. Особенно очевидно это стало, когда Бюлунд вдруг поднялся и расстегнул штаны при виде старой дамы, которая, глядя на его член, только широко зевнула.