Чтение онлайн

— Простите, пожалуйста, а нам обязательно кого-то убивать?

— Да! — возопил служитель.

— Нет, — брякнул охотник. — Но, если продолжит нарываться, я передумаю.

— Не смей убирать меч, Верд! Я знаю, ты давно хочешь мне отомстить, так сделай это наконец! Верд! Верд!!!

— Да пошёл ты!

На всякий случай, мужчина отодвинулся, озираясь в поисках колонны, за которой можно было бы спрятаться от полоумного. Но Санторий не отставал, на четвереньках загоняя палача.

— Это моя вина! Я лицемер! Столько лет выдавал себя за праведного служителя, а сам лишь искал хлебную должность и тёплое местечко! Боги разгневались на меня!

— А не слишком ли много ты о себе мнишь, приятель? Боги разгневались на одного придурка и устроили целое представление, — охотник обвёл своды волшебного храма, — вместо того, чтобы просто уронить тебе на голову ночной горшок?

Санни заколебался, но продолжил с ещё большим энтузиазмом:

— Они хотели, чтобы я осознал! Во мне не осталось веры, а я смел оправдывать свои поступки Их именем! Теперь из-за меня все в беде! Убей же глупца и освободи себя и невинную девочку…

Прозвучал глухой удар. Санторий расплылся в блаженной улыбке и завалился навзничь.

— Простите, пожалуйста, — смутилась Талла, пряча камень за спину.

Верд молча поднял ладонь, позволяя колдунье шлёпнуть по ней.

— Санни у нас очень впечатлительный, — пояснил охотник странное поведение.

— Очень, — подтвердила дурная. — Помоги устроить его поудобнее. Надо полечить, а то вдруг я слишком сильно стукнула. Да и шварги Санни, бедного, совсем исцарапали.

Признаться, Верд думал, что, напротив, можно было и посильнее приложить. Но спорить не стал. Лишь недовольно сопел и всматривался с темноту, свернувшуюся клубком за аркой, что вела в соседний зал.

Колдунья знала своё дело. Её тонкие бледные пальцы сияли звёздным светом, касаясь укусов и ссадин. Санторий в чувство не приходил, но всё больше напоминал спящего, а не вырубленного метким ударом. Морщины на его высоком лбу разгладились, а мука, кривившая губы в истерике, совсем стёрлась. Серьёзных ранений у служителя не нашлось, хоть девушка и очень внимательно искала. Верд даже ревниво рыкнул, когда она принялась расстёгивать на больном рубашку.

— Теперь ты, — повернулась она, наконец, к охотнику.

— Я в порядке, — заупрямился тот.

— Ага, и именно поэтому левую руку баюкаешь и плащом прикрываешь. Давай уже. Санни всё равно не видит.

Глупая колдунья! Решила, что Верд прячет распоротый локоть от Сантория! В былые годы служитель и не такие раны презрительно звал «больками». А вот девчонка могла перепугаться. Потому Верд втихаря замотался обрывком рукава в надежде, что чудесное событие вытеснит из белокурой головки алую пасть шварга, готовую сомкнуться на её бедре. Хорошо бы сначала пройти целиком храм, а потом уже устраивать привал и врачеваться. Но что уж… Санни наделал столько шуму, что, прячься кто-то в развалинах, уже сотню раз бы заметил гостей.

Охотник попытался развязать грубый узел на повязке, то тот намок от крови и не поддавался.

— Дай.

Талла заставила его присесть рядом с похрапывающим телом слуги Богов. Мужчина заранее закатил глаза: вот сейчас увидит девка кровь, сразу заохает, заахает. Ещё её и откачивать придётся. Но колдунья и бровью не повела. Наклонилась к ране, низко-низко. Вот диво! В храме теплынь, какая не каждое лето случается, а по коже от лёгкого дыхания мурашки побежали… Да какие, к шваргам, мурашки, когда огрубевшие руки порезов не замечают! Вон, от запястья до плеча исполосованы шрамами… Ан нет, чутно. Щекотно. И сладко до боли. Она зубами подцепила узел и распустила повязки.

— Говорил же, в порядке, — глядя в сторону, проворчал наёмник.

— Всё одно Санни без присмотра не оставим. Так что ж не поправить, пока ждём, — губы колдуньи дрогнули невесть из-за чего, синие глаза-озёра сверкнули хитрецой ледяного омута. Она легко, словно пёрышком, провела пальцем по предплечью охотника, повторяя узор выпирающей жилы.

— Ну чего копаешься? — попытался Верд отнять руку, но колдунья держала крепко. — Перетянуть тряпицей и ладно.

Кожу точно кололи. Ледяными, тонкими, крошащимися иглами, ныряющими сквозь плоть в самую кровь. Должно быть больно. Всегда должно быть больно: наёмник привык к этому. За крепкие мышцы платишь дрожью в коленях; за хорошую драку — ноющей челюстью; за ночь с продажной бабой — отвращением к себе и опустошением.

В этот раз боли не было. Ледяные иглы щекотали, сновали туда-сюда. Они собирались в стайки прозрачных рыбок, живой нитью оплетали руку, от самой кости и до кончиков вставших дыбом волосков.

Дурная! Ну точно, дурная! Потому не любят их люди, потому не знаются соседи. Бросишь один случайный взгляд — и не отвернуться уже. Обманет, закружит, вонзит жало под ребро, ровно паучиха, и выпьет до капли всё, чем был ты когда-то, вытянет по серебряной нити, что обвила десницу, вместе с болью и хворью прошлое, каким-бы оно ни было, и настоящее. А то и будущее захватит, заколдует так, что жизнь станет не мила без колдуньи…

Кокон серебряного света оплёл локоть, сделав похожим на окуклившуюся гусеницу. И из него, как нить из пряжи, тянулась к тонким пальцам звёздная дорожка, наматывалась, как на веретено, отражалась в синих очах-озёрах и таяла. Исчезала, забирая с собой увечье.

— Почему Санни сказал, что ты хочешь отмстить? — нахмурилась Талла. Руки её порхали, как птицы по заброшенному храму, а Верд и уйти не мог, захваченный волшебным искрящимся поводком.

— Потому что у нас было прошлое.

Санни вздрогнул во сне, перебрал ногами, как если бы пытался убежать от невидимого врага.

— И поэтому вы больше не друзья?

— Не думаю, что мы были ими когда-то…

Были. Лучшими друзьями были! Но выдавить это Верд не мог. Потому что «были» — это и правда о прошлом.

— Ему очень стыдно. Прошлое гложет Сантория не меньше, чем тебя, — лёгкие пальцы успокаивающе скользили по коже, гладили, баюкали. Оттого охотник не сразу понял, что девка лезет, куда не следует.

— Не твоего ума дело.

— А что же тогда моего?

— Бабы, — раздражённо буркнул Верд, отгоняя сонное наваждение магии, — Носки бы вязала. Или что там вас заботит…

Талла покатилась со смеху, взметнув сноп серебристых искр из ладоней.

— Носки-и-и-и?! Верд, а ты свяжешь мне носки? Вот если я, например, кого-нибудь мечом, — она щёлкнула ногтем по округлой рукояти и тут же болезненно ойкнула, точно ошпарилась, — порубаю, ты мне носки свяжешь?

Охотник необычайно ярко представил эту картину. И мягкое кресло, и кота на коленях (как же без кота?!), и камин, как в благородных домах, и себя самого: в съехавших на кончик носа очках, прикусившего язык от усердия и наматывающего пряжу на заржавевшие от безделья ножны.