Чтение онлайн

— Вы бежите прямо сейчас. Меня дождётесь в условленном месте и, если вдруг…

— Слишком поздно, чтобы бежать.

— И врать тоже не время и вообще грех, — поддакнул Санни. — Расскажи ей про метки.

— Да, расскажи мне про метки, — уперла руки в бока Талла и тут же удивилась: — Какие метки? Эти метки?

Верд попытался прикрыть засаднившие треугольники, но надолго его невозмутимости не хватило. В конце концов, бежать уже и правда слишком поздно.

— Эгоистичный говнюк! — бледная, тонкая, нежная девушка зло плюнула на пол, явно с трудом выбрав между ним и физиономией собеседника.

Да Верд и без этого понимал, как набедокурил. Она через голову стащила старенькое платье, не стесняясь ни служителя, ни наёмника, словно назло мужчинам демонстрируя наготу. Скомкала и швырнула в охотника. Тот, хоть и отвернулся одновременно с Санни, поймал. Подглядывать нехорошо, но всё ж так соблазнительно!

Эгоистичный — это уж точно. Талла вполне себе счастливо жила в деревне, а достань у наёмника воли пристроить её где-нибудь в городе в обход Кары, девчонка и вовсе бы не знала горя. Ан нет! Понадеялся невесть на что, перепугался жгучих меток, о себе, подлец, в первую очередь заботился! Если бы любил, сгорел бы, а колдунью не обидел. Однако ж предпочёл притащить в логово паучихи. Кто он, как не… что там дурная сказала? Дурная сказала ещё. Не более приятное и не менее смачное.

Оставленный в сундуке на отдых сторож пригрелся и так громогласно храпел, подложив под щёчку сложенные ладони, что вытащить из-под него хоть что-то оказалось непростой задачей. Мужчина устроился в гнезде из нарядов, укрылся и явно не собирался покидать пост. Поэтому из всего разнообразия щедро выделенных Карой платьев колдунья сумела добыть только огромное, светлое, похожее на саван или, если рассуждать более обнадёживающе, свадебный наряд.

— Помоги! Я потерялась! — запутавшись в длинных рукавах и тесёмках на вороте, Талла покорно ждала, пока Верд просунет её конечности в предназначенные для них отверстия, после чего с размаху влепила наёмнику оплеуху.

Верд отклонился, но совсем увернуться от неожиданности не сумел. Поймал хрупкое запястье, поборов порыв тела вывернуть противнику сустав. Талла с готовностью воспользовалась второй рукой, а Санни, сообразив, что выяснение отношений может затянуться, проверил, крепко ли почивает пленник, осторожно прикрыл сундук и присел сверху.

— Вы не отвлекайтесь, — напутствовал он, — я подожду.

— Говнюк! — повторила Талла, быстро исчерпавшая запас красноречия.

— Два голоса в пользу заявления! — поднял руку Санторий и только беспомощно пожал плечами, вместо того чтобы испугаться сурово изогнувшихся бровей друга: — А что, девочка очень ёмко описала твой характер. Мне и добавить нечего.

— Ничего, — пообещал Верд, — я тебе при случае сам добавлю.

— Ну вот! Как есть говнюк, — обрадовался подтверждению служитель.

И вот что им ответишь на правду? Санторию, заставившему выложить дурной истину о проклятых метках, Талле — такой красивой в этом белом почти свадебном наряде, простоволосой, разрумянившейся, часто вздымающей грудь…

Верд сумел сделать лишь одно. То, чего делать не следовало ни в коем случае, безрассудное, несвоевременное. Сгрёб в кулак ткань на животе колдуньи, притянул к себе, обвил руками, чтобы ни шелохнулась. И прильнул к губам, не глядя, колючий ли подбородок, смотрит ли сконфузившийся Санни, отбивается ли дурная, царапается ли, пытается ли прокричать что-то злое сквозь поцелуй. Целовал, покуда хватало дыхания, кратко хватал воздух и снова целовал, вытягивая сок из её губ, заглатывая ругательства, напиваясь женщиной, как хмельным вином.

Она колотила его, пиналась, сопротивлялась, как могла, точно не любимый мужчина, а чужой, жестокий наёмник силой берёт, насмехается. А потом обмякла, прильнула, впустила глубоко в рот, как рыбка, пойманная на крючок, наслаждаясь этой сладкой беспомощностью, грубостью и напором. Застонала, выгибаясь, чтобы теснее касаться грудью его груди… Только тогда Верд отпустил. Пригладил растрёпанные волосы: сначала её, потом свои. Смущённо передвинул перевязь ножен.

— Прости меня, дурная. Знаю, что поступил плохо, струсил. Прости, я не должен был тащить тебя сюда. Думал только о себе и об этих отметинах…

Талла влепила ему ещё одну оплеуху.

— Дурень ты, Верд! Ты должен был сразу сказать, что метки убьют тебя! Тогда мы нашли бы выход вместе, а я не сбежала! Я же, наверное, едва тебя не убила! — на это наёмник тактично не ответил, хотя запах палёного мяса преследовал его до сих пор. — И только поэтому ты дурень! Научись, наконец, доверять мне!

— Нам! — невинно вставил Санни, вроде бы целиком занятый изучением кружевной салфетки на сундуке.

— Нам, — согласилась колдунья. — Ты больше не один. Мы семья теперь.

— Ну мы-то ладно, — потупился охотник, с трудом сдерживаясь, чтобы не начать растерянно шаркать ножкой. — А этот нам кто?

Талла крепко задумалась, а Санторий поспешил ответить за неё:

— А я за любимого дядюшку.

— Разве что за четвероюродного, — протянул Верд. — Или ещё кого, кто седьмая вода на киселе…

— Зато дорогого! — отрезала Талла.

Наёмник охотно согласился: в дороговизне этой дружбы он не имел никаких сомнений. Как и в дороговизне всей задуманной ими авантюры. Однако два голоса против одного (хоть Верд и утверждал, что Талла не имеет права выбора в силу возраста, а Санни ввиду отсутствия мозгов) постановили, что колдуний надо спасать, а Кару побеждать. Как — вопрос куда более интересный, и решать его, по большей части, приходилось методом посадки картошки в сельской полосе. Заключался он в тщательном перемешивании плодовитых кустов с неплодовитыми по осени, рандомной высадке по весне и традиционной сельской забавы «у кого в этом году урожай хуже», собственно, на следующий год. Однако иного случая избавить охотника от клейма в ближайшем несветлом будущем не ожидалось, так что приходилось рисковать в тёмном настоящем.

Самым разумным показалось убеждать хозяйку в незыблемости её коварных планов так долго, как это только возможно, и нанести удар в то краткое мгновение, как она ослабит связь с охотниками ради того, чтобы создать новую — на границе помеченной (Талла на этом месте каждый раз глупо хихикала) ею земли.

Колдунья наскоро расчесалась гребнем. Белоснежный водопад распадался на ручейки и вновь сливался в единый поток. Верд наблюдал за ним, как заворожённый, и всё не хотел, чтобы мгновение заканчивалось. Схватить бы дурню в охапку, Санни за шиворот — и дёру. Шварги с ними, с метками! Ну как случится ещё чудо, и взбесившаяся Кара не спалит непослушного пса на месте! Раньше бы наёмник поступил именно так: своё беречь надо, а на чужое добро и без него защитники найдутся.

Что изменилось? Почему теперь судьба потерявшей самое дорогое Дараи тоже волнует его? Почему и вовсе незнакомые колдуньи заботят? Подумаешь, несправедливость! Весь мир несправедлив, он понял это ещё тогда, когда валялся с перебитым хребтом в окровавленном снегу…

Так что изменилось, суровый наёмник?!

Верд ещё раз глянул на дурную девчонку. Красивую, как весенний рассвет, растапливающий слежавшийся грязный лёд. На Санни, сосредоточенно надувающего щёки в попытке наклониться и пристроить спёртый у Врана нож для писем под рясой…

Наверное, изменился сам Верд. А из-за кого — не всё ли равно?

Оставить Таллу одну в комнате оказалось не намного легче, чем вчера. Он сухо поцеловал её в лоб и смотрел в ноги, пока не запер вновь разделившую их дверь. Только на этот раз колдунья не билась в неё с рёвом, а тихонько поскреблась, зная, что мужчина никуда не денется, и проговорила:

— Не бойся, я рядышком.

Верд криво ухмыльнулся сначала, но почти сразу понял: простые слова и правда помогли, успокоили.

Деловито кивнув другу, Санни удалился в сторону тронной залы: ему полагалось заговаривать Кару, отвлекая от любых подозрений, но и на рожон не лезть дабы не пришибли ненароком. Верд остался сторожить: без званой гостьи всё одно не начнут.