Чтение онлайн

претендуют все литовцы, интересующиеся своим происхождением.

Живя до 16 лет в Гатчине, я только слышала о Петре Антоновиче, но никогда его не

видела. За время пребывания в Петербурге в конце 90-х годов, я была у него несколько раз

до и после смерти жены и дочери. Узнав, что я выхожу замуж, дядя Пьер вызвал меня к

себе и объявил, что дарит мне тысячу рублей на обзаведение, но очевидно забыл, потому

что этих денег я никогда не получила, напоминать об обещании я не считала возможным.

Насколько помню, умер он в 1902 г. В его завещании я и мои три брата фигурировали как

наследники на случай остатков, которых не оказалось. Уже совсем недавно мне пришлось

столкнуться с жителями поселка, соседнего с его усадьбой Лози. Деды, которые знали его, сохранили о нем светлую память. По его распоряжению по большим праздникам

собирались дети соседних деревень на обед и уносили с собой пакеты с подарками и

сладостями. После кончины дочери Маруси он выделил капитал на постройку здания и

содержание женской школы с общежитием для 209 девочек соседних деревень. В память

дочери она называлась Марьинской. Окончившие школу получали звание

преподавательниц сельских школ. Сейчас в большом здании бывшей школы оборудован

техникум. После смерти жены там же, в память ее, построил церковь. При церкви

находится склеп, в котором похоронены его дочь, жена и он сам.

Отец мой, как незаконнорожденный, был записан мещанином, получив фамилию и

отчество отца. Это дикое обстоятельство, выделявшее его из большой семьи братьев и

сестер, унижало и оскорбляло самолюбивого мальчика.

Рассматривая его жизнь из далекого прошлого, я нахожу, что он вообще был «неудачник».

На заключительных экзаменах Института инженеров путей сообщения он получил «3» по

черчению и отказался взять диплом второй степени. Поступил на физико-математический

факультет Университета. В период занятий страстно увлекся естественными науками. Во

время каникул много времени проводил заграницей, составлял гербарии и коллекции

бабочек и жуков. По окончании Университета отец взял место преподавателя

естествоведения в Гатчинском сиротском институте. (в то время там были повышенные

ставки). Богатый наглядный материал помогал ему поддерживать интерес на уроках.

Он картавил и как-то раз заявил, войдя в класс: «Мальчики, сегодня я принес показать вам

кообочку в звеуушке». Дети подхватили его рассеянную обмолвку и стали звать его

«кообочкой в звеуушке», а потом и просто «звеуушкой». Очевидно, дело у него не пошло, потому что он вскоре перешел на преподавание математики в старших классах. В

1890 году он отпраздновал свой 25-летний служебный юбилей, а на следующий год его не

стало. Он не любил своей работы. Вспоминаются два данных мне его завета: «Никогда не

носи корсета», «Никогда не берись за преподавательское дело». Жизнь маленького

захолустного городка с патриархальным укладом, субботними картами и обильной

выпивкой тоже не могла дать ему удовлетворения.

Флобер где-то советует: «Взберемся как можно выше на нашу башню из слоновой кости, на последнюю ступеньку, одной ступенькой ниже звезд. Там иногда холодно, но это не

беда».

Такой башней для моего отца служила его вечерняя работа. Отдохнув час-другой после

уроков, отец садился за письменный стол и работал до поздней ночи. Он составлял

учебники по математике для старших классов. Большая часть этих учебников была уже

принята и должна была поступить в печать. В литографированном виде эти

переплетенные книжки долго служили учебными пособиями в Институте после смерти

отца. Но в последние два-три года он отошел от этой работы. Очевидно, в целях выплатить

поскорей долги сонаследникам по родовому имению, заложенному и бездоходному, он

взял дополнительно вечернюю должность помощника инспектора в Институте. Это, с

одной стороны, ускорило его кончину, а с другой, не дало возможности издать свой

многолетний труд. Мачеха что-то пыталась сделать после его смерти, но безуспешно. Он

мечтал, выслужив пенсию, поселиться в деревне и работать в земстве.

Большой эрудит, атеист, человек широкого кругозора, он впитал в себя все передовые

взгляды своего блестящего поколения. Ненавидел царскую власть с ее продажными

чиновниками, жандармами и полицейскими. Постоянно внушал нам, что каждый честный

работник умственного или физического труда достоин уважения, независимо от

национальности. Бесправное положение евреев глубоко возмущало его. Слово «жид»

никогда не произносилось в нашей семье.

«Рассеянный – значит в чем-то сосредоточенный», – говорил отец в оправдание этого

свойственного ему недостатка. Запечатлелись в памяти некоторые случаи проявления его

исключительной рассеянности. Он рано уходил на службу, и особо инструктированная

горничная должна была проследить, как он оделся, все ли необходимое положено в его

карманы.

Когда он весной, в первые теплые дни, ходил на службу без пальто, то, придя в Институт, часто, сняв и повесив свой вицмундир, мчался на урок в одном жилете. Швейцару

приходилось ловить и возвращать его с лестницы.

Отправляясь на вечернюю работу, он всегда брал извозчика и, если на тротуаре замечал

воспитанников института (они все носили форму), подзывал и подвозил их. Однажды

посадив около себя какого-то ученика, он ласково спросил: «Как твоя фамилия, мальчик?»

– «Борейша», – смущенно ответил его собственный сын.

В обществе друзей его рассеянность служила обычно предметом забавы и веселья. Он, проделав какое-нибудь чудачество, весело смеялся вместе с другими. Как-то раз за чаем во

время очень интересного для него разговора, перешедшего в спор, ему стали передавать