Чтение онлайн

Мы мчим через двор — Вовчик за нами. И-го-го!

Мы за угол — слышим сопение. И-го-го!

Мы быстро в подъезд — он, наконец, пробежал.

Затихающий топот. Стоим, отдуваемся. Топот обратный:

— Вы тут на в их ребят не видали?

А какие мы ему наши! Никому ведь не дал списать, никому!

И вот возникает такой сладкий соблазн: набросать вкратце, как всю свою жизнь, начиная с этого дня, Вовчик начал все время проскакивать мимо.

Мимо большой, верной семьи — потому что сам был неверен.

Мимо женщины — красивой и преданной: сам любить не умел!

Мимо удачи, успеха — удач не бывает без поддержки друзей!

Увы!

Жизнь в своем духовном, каком-нибудь …адцатгом измерении, в котором торжествуют честь, достоинство, дружба, любовь, весьма слабо влияет на проявления жизни в обычном и видимом, с учетом времени — четырехмерном пространстве.

И уже в тот самый день обыденная четырехмерная жизнь проявила себя во всей красе. Уже минут через десять.

Уже минут через десять с разбойными гиками, подплясывая и свистя воображенными шашками, мы рвем из подъезда и на полном скаку врываемся в угол двора. Там — бурьян, помойка и заросли — словом, райские кущи. Попав с солнца в тень, мы притихаем и, преображенные, змеино крадемся в одно заветное место. И вдруг натыкаемся на какого-то человека.

Человек, усевшись на бревнышке, читает газету.

Нам интересно: может быть, это — шпион, а в «Советском спорте» проткнута дырка?

Забегаем вправо — газета у нас перед носом. Влево — опять перед носом газета.

Тут со спины человека появляется Вовчик. Видит нас — и рот разевает от радости. И гримасничает. И прижимает палец к губам. Неслышно крадется, нагибается к уху сидящего.

— Что, отец? — орет со всей дури. — Опять неотложное дело?

Но человек, видать, закаленный. Человек опускает газету.

Ни с того ни с сего человек говорит:

— А в ларек эскимо привезли! Двадцать копеек!

Только уши краснеют да шея. А Вовчик:

— Рупь давай! Видишь — я не один! Пять товарищей — пять эскимо! Воспитывай во мне благородство!

Что мы — голодные?

— Воспитывай чувство товарищества!

Что? Не видали мороженого?

— Воспитывай чувство долга и чести!

Так отчего же мы не отказываемся? Отчего лижем жадными языками ледяную, сладкую плоть?

И вот мы сожрали мороженое! И снова гоняем, как сумасшедшие, по двору. И что-то вынуждает нас Вовчику поддаваться!

Вовчик настигает Коляна, бьет по спине.

Колянычу больно, но он хохочет.

Вовчик настигает меня, бьет по спине.

Я хохочу.

Как изложить человеку, что о нем думаешь, если человек в ответ столь униженно и в тоже время нахалыно угощает мороженым? Какое-то неудобство в общении через униженность. Какая-то оторопь от ослепительного нахальства. А уж коли сожрал коварное лакомство — терпи, не чирикай! И чем сильнее Вовчик нас лупит, тем мы громче хохочем, и в результате сложилась такая игра на выносливость к боли.

А Вовчик, купаясь в волнах им освоенных четырех измерений, совсем разошелся. Он теперь всех настигает, всех лупит. Он теперь — самый быстрый и ловкий, он — погонщик, мы — стадо изумленных баранов. Он — победитель — подлетает к Агееву.

— А ну-ка! — орет. — Тигриный угодпик! Подставляй свою задницу!

И только сейчас получает в лоб.

От романтика и мечтателя. От Агеева.

Из невидимого …адцатого измерения

В общем, оно, конечно, влияет. Но слабо. Слабый удар у Агеева!

Старая физика изучала объекты в пространстве четырех измерений: длина — ширина — глубина и еще время вполне характеризовали объект и его положение.

Последний звук новой физики ошеломил нас известием, что как ни трудно это представить, но мы существуем в пространстве десяти измерений (следствие из теории суперструн Майкла Грина и Джона Шварца) или — в пространстве одиннадцати измерений (исходя из идей Теодора

Калуца и Оскара Клейна).

Стихийный идеалист папа Коляна, как упоминалось уже, полагал, что в действительности измерений несколько больше. Хотя бы немного еще имеется таких измерений, в которых плавают и общаются души. И вот там торжествуют честь, достоинство, дружба, любовь — внушал нам папа Коляныча.

Мне-то кажется, что души наши живут так же драчливо и глупо, как и тела. Естественно, я понимаю, что конкретные души берутся из общего океана единой человечьей души и вливаются в тела для того, чтобы в круговерти земных столкновений и поисков вершился процесс очищения океана. Однако, поскольку глобальная цель — переход человечества в высшую лигу путем очищения — не так и близка, то вряд ли океан сегодняшнего двенадцатого измерения достаточно чист, как это представляется папе Колява. Отсюда

я делаю вывод, что папа Коляныча — идеалист. И его оценка этой истории, как цепочки событий, связанных логикой двенадцатого измерения («Чтоб не просили списать, Вончик заперся! Решил чуть опоздать — тут в урне дурацкий пожар! Он рванулся на выход — а дурацкий шпингалет назад не сработал! Оп пытался навлечь подозрения на Агеева — да вылезла дурацкая бигудина! Итог, сколько ни виться

хитрой веревочке, а дурацкую бигудину не спрячешь!), эта оценка вызывала протест, и ощущения, что рассказ получился, все не было.

Рассказ, на мой взгляд, можно считать состоявшимся, если он вовлекает в свободный полет, в отрыв от действительности, Я придумывал концовки — одну эффектней другой, Я их выстраивал тщательно — как трамплины для отрыва от четырехмерной действительности. Спустя какое-то время я перечитывал — и не устремлялся в свободный полет. Искусственные трамплины были малы для двенадцати измерений. Неужели еще оставалась в этой истории некая тайна?.. Да, оставалась.

Повзрослев, я как-то прикинул: но ведь это надо было додуматься себя запереть в туалете! А изобрести автоматический шпингалет? А изготовить, опробовать? Приспособить его, выбрав удобный момент? Наконец, пустить в ход? Наконец, затаиться, молчать, молчать и тогда, когда дым повалит снаружи? Нет, это не просто: «Не хотел дать списать!»

И снова я возвращался к этой истории, и снова откладывал, и никакие придумки не спасали рассказ, пока я вдруг не встретился с Вовчиком! Судьба! — сказал бы папа Коляна.

В эти дни я, как по заказу, испытывал крупные затруднения. Шел девяносто второй, седьмой год перестройки, а страна моя разваливалась на куски. Ловкий, предприимчивый кошелек начинал весить больше, чем тяжеловесное кресло в обкоме, но весил все еще недостаточно, чтобы хватило на всех, и пронесся шквал безработицы. А у меня ни кресла, ни кошелька, и научную мою проблематику внезапно урезали, в результате чего я оказался на улице, и женушка моя свежевыпеченная вдруг предъявила своего бывшего-сплывшего, а теперь восставшего из тюряги супруга: «Без меня он погибнет!.. Но тебя я люблю, я люблю!.. Но без меня он погибнет, погибнет!..» Все, что осталось при мне — одни уравнения из области гидродинамики, до уравнений ли было стране, которая разваливалась на куски, так вдруг отвратительно взвраждовавшие между собой?