Чтение онлайн

Я сам всегда выигрывал этот бой. Но, поверь, цена каждой победы была весьма высока! И я не буду вспоминать те случаи, когда я непозволительно долго оставался в окопе вместо рывка навстречу смерти. Смерть ждала меня и в том самом окопе, только с тем отличием, что ее принесут мне свои же, специально обученные люди.

Однако если ты уже побежал на ватных ногах вперед, навстречу врагу, то сковывающий тебя ужас отступает. Ты уже победил, он уже проиграл. Он уже не нужен, поэтому бежать вперед всё легче и легче. А ужас, так как он всегда тяжелый и липкий, неизменно отстает. Хотя все равно страшно, и ты каждую секунду ожидаешь схватить своими потрохами разъяренное железо. И тявкающий позади ужас постоянно напоминает тебе об этом. Тем не менее, ты уже не во власти его. Поэтому в бою бояться легче.

Вокруг тебя бегут такие же, которые боятся, но бегут. Бегут и трусы, которые сделали ставку в этой гонке и ждут лишь того момента, когда шарик остановится. На красном… или на черном. Трус отличается от меня тем, что он постоянно кормит тот ужас, который его стремится покинуть. И ужас соглашается составить компанию бедолаге еще на несколько минут. Трус почему-то считает, что страх – его единственная сильная сторона. Но это не так.

Солдат всегда знает, что самое болезненное место в его теле – живот. Поэтому ты никогда не увидишь атакующего бойца, постоянно прикрывающим свои голову или грудь. Солдат всегда прикрывает живот, и лишь в редких случаях, когда неподалеку вонзается разрывной снаряд, бегущий человек с ружьем на короткое время вскидывает руки, чтобы затем тут же вернуть их поближе к причиндалам. Потому что причиндалы важны не меньше.

– Литвин, что эт ты всю «стометровку» лопотал там на своем старолитовском?

– Не залопочешь тут… Эти НАТОвцы хреновы, по ходу только меня на поле и видели… суки. Каждый, блин, снаряд около меня бабахал! Если бы своим идолам не молился – точно б скопытился.

– Ога. Очень нужен ты своим друзьям из…

– Это не мои друзья!

– … мирного блока – не твои, так твоей исторической родины – чтобы на тебя каждый снаряд тратить, – закончил мысль говоривший.

– А почему на литовском-то? Есть же отличный русский мат – им почти все пользуются. Ни разу не подводил! – вступает в разговор другой выживший.

– …от русского мата мне еще страшнее…

– Лан, тогда готовь новые псалмы – начинается второй этап эстафеты.

Зачастую мне удавалось добежать до какого-нибудь укрытия прям посредине передовой передовым. В таком случае я, и еще несколько таких же прытких сбавляли темп. Укрытие – будь то воронка или наоборот – бруствер – совсем не давало ощущения безопасности, а скорее наоборот – позволяло ковыляющему страху, который ты оставил позади, догнать тебя. И снова – бой с самим собою:

«– Надо вылезти и бежать! Бежать, пока они не очухались! В движении – жизнь, остановка – смерть!! Станешь неподвижным – они раздолбают тебя в минуту!! Ты же знаешь!!! нНУУ-у???!

– Нельзя бежать. Нас видели, что мы сюда завернули. Выскочим – тут нам и каюк! Они ждут, ждут же! Ты же знаешь!!!

– Если не побежим – умрем!

– Если побежим – умрем!

– Если мы останемся, нам в любом случае – конец! Не от врагов, так от своих! Давай в ногу выстрелим, а? Скажем, ранены, мол? А?! Давай? На «авось»?

– Нельзя! С простреленной ногой мы точно подвижнее не станем – а кто его знает, как тот бой повернется? Кроме того, не одни мы здесь, потому втихую не получится. Да и позорно это – совсем ополоумел???».

Вот примерно в таком ключе и такой же последовательности ты сидишь и перебираешь варианты. И, судя по вытаращенным глазам, но хмурым взглядам своих сотоварищей понимаешь, что думают они о том же самом.

Каждый бой – это как очищение. Каждый бой – это как рождение. Каждый бой – это как поход к богу. В один бой нельзя войти дважды – каждый раз в этот бой будет входить разный человек: сперва в атаку шел один воин, а потом, на выходе получался другой. Я мало помню свои битвы – они сидят в моей памяти отрывками, но порой настолько яркими, что я не могу на них даже смотреть. Смотреть сквозь толщу десятилетий – а не могу. Но я всегда смогу сказать по ним о том, когда мне было страшно. Хотя практически никогда я не смогу сказать, где и когда мне было страшно. Потому что страшно было всегда. И всегда было нестрашно…

Потому как, в каждом бою я – выжил.

Думаю, что помнить свои бои можно только в том случае, если их у тебя было два. Ну – три. Но у меня их было много, и в них я потерял достаточное количество своих жизней и душ… А про такое дополнительных подробностей помнить как-то не хочется.

Укрытие уже через минуту не становится укрытием. Его уже видят все: друзья, враги, бог и дьявол. И все они кричат тебе, чтобы ты не отсиживался за ним, а бежал дальше. И ты, подобрав все свои сопли, снова бежишь. Бежишь, зная, что после следующего шага ты ткнешься носом в эту развороченную сырую землю. Ткнешься, активно удобряя будущие мирные поля потоками своей крови, хлынувшими из ноздрей. И скорее всего, в этот миг тебя посетит облегчение.

Вот так и бежишь до самых вражеских окопов. За облегчением.

***

Когда-то, не помню где, не помню с кем, мы заспорили о том, покидает ли нас тот жуткий ужас, который вселяется в нас перед самой атакой?

– Да! – говорил один беловолосый воин с пронзительно синими глазами, намекая на то, что страх на войне быстро убивает, а раз сам воин до сих пор жив, то он не боится. – Я всегда оставляю свой страх после первого шага атаки. Я ненавижу этих уродов (врагов) а потому, они не достойны моего страха!

– Нэт! – возражает ему другой боец, кучерявый и чернобровый, которому по происхождению крови запрещено даже высказываться о собственном страхе. – Когда ты добэгаешь до своэго послэднэго врага, ты болшэ нэ боишься. Но вот имэнно тогда ты ы понимаэшь, што нэ боишься. А до этого – боялся! И сылно боялся, ох как сылно. Так сылно – дышат нэ мог!

– Если в твоей душе – ужас, то что ты сможешь сделать-то? Позорно упасть? Зарыдать, как младенец и просить пощады? У кого? У них?! Никто тебе ее не даст, если цена жизни – смерть!

Прав тут Белый: про то, как жалели поверженных или сдающихся врагов я, если честно, читал только в книжках. Ну, или в кино смотрел. В жизни я такого никогда не видел. В плен мы солдат, конечно, брали, но только тогда, когда у тех хватало ума сперва хорошенько спрятаться, а только потом выйти к нам, когда всё (и все) успокоятся.

Но не в самом бою.

В бою поднятые кверху руки означают только одно: безоружный враг. Враг! Коварный, хитрый, смертельно опасный, мечтающий тебя убить любой ценой. Враг!!! И только потом уже идет слово «безоружный». Мы убивали их сразу и на месте, опасаясь выстрела исподтишка, зажатой под коленом гранаты или еще какой-нибудь подлости похуже. В условиях смертельной опасности люди проявляют чудеса изобретательности по убийству друг друга.

Убивали сразу. И я убивал. Всегда. Никаких сожалений не было тогда, никаких сожалений не испытываю и сейчас. Вот про таких и говорил Белый: если тебя скрутило от ужаса настолько, что ты запросил пощады, то ты, скорее всего, умрешь. Потому как всем плевать, кто ты: немощный старик, который и так одной ногой в могиле, или безусый юнец, первого поцелуя не познавший. Тебя застрелят. Сразу. Без раздумий. Нельзя ужасу позволять такого.

– Страх гонит тэбя на нэго! Толко страх, никто болшэ. Ни приказ, ни жэлание, ни нэнавист! Стра-ах! Сэрдцэ скоро взорвотса, глаза скоро взорвотса, рот скоро взорвотса, а ты бэжиш. Бежишь, потому что страх иного не позволит. Бежишь, потому что страшно тебе, как никогда в жизни. Живот крутит, ноги сводит, сопли текут, а ты – бежишь. Жалкий, противный, недостойный, живой… Бежишь, и почему-то не умираешь. Знаешь, как страшно умирать, Белый? Конечно, знаешь, потому что ты это видишь. Каждую секунду – видишь, каждый метр – видишь… Все вокруг тебя умирают – в лужи превращаются, в грязь! – а ты не умираешь. На твоих глазах превращаются. Кричат так, что сам… Ты слышишь их тогда, Белый? Я слышу. Я всегда слышу, и никогда больше слушать не хочу. Но знаю, что слушать буду их всегда, потому что страх делает из меня жуткого труса, который всё видит и всё слышит. А потом, когда ты уже понимаешь, что победил и выжил, вот тогда он от тебя и уходит. Как пружина уходит, как вода… Ну, которая в кольцо закрученная такая… в воронку. Тугая такая и тяжелая. Вот она уходит… И иногда тебе становится еще страшнее.