Чтение онлайн

— Р-р-рамунас…

— Не ной, — сквозь стиснутые зубы бросил ему Рамунас и рукавом отер пот со лба. — Лучше покарауль, погляди по сторонам.

Сигитасу повторять не надобно. Он отбежал от дерева и стал внимательно осматриваться вокруг. Перед глазами у него стоял раненый человек, и от этого мальчика бросало в дрожь.

Минут через десять (а Сигитасу казалось, что прошло много часов!) Рамунас вылез из-под ветвей и махнул приятелю рукой. Они направились прочь от этого места. Сигитас двигался сзади, ему не терпелось все узнать, но Рамунас молчал, словно воды в рот набрал. Они уже порядочно отошли, когда Сигитас наконец осмелился спросить:

— Кто это?

Рамунас не отвечал.

— Кто этот человек?

— Постой. Вот здесь, возле этого пня. Поклянись, что никому ни гугу.

— А зачем?

— Раз я сказал, значит… Становись на колени!

Сигитас опустился на колени, поднял правую руку, вытянул два пальца, посмотрел Рамунасу в глаза и горячо произнес:

— Д-да разверзнется земля, да поглотит она меня, если я кому-нибудь хоть слово, аминь.

— Ладно. Я тебе верю, — серьезно произнес Рамунас и положил другу на плечо свою руку. — Слушай, там знаешь кто — русский. Тот… из самолета.

В обед Рамунас пригонял коров домой. Пока коровы в деннике, мальчику надлежит полоть картошку. Рамунас хватал драный мешок, что висел на дверях хлева, доставал корзину из-под плетня и выходил за ворота. Картошка росла за гумном. Мальчик шел по борозде до самой середины поля и горстями выдирал цепкий вьюнок, который крепко опутал растения. Почва пересохла, растрескалась, картофельная ботва поникла, обвисла — осилил ее бойкий вьюнок. Полоть картошку Рамунас был обязан каждый день. Вьюнок он носил свиньям.

Пригревало тусклое, блеклое солнце. Ни малейшего ветерка. Пахло горьковатой ботвой, сладким луговым клевером, сухим, осыпающимся тмином. С поля шел теплый хлебный дух.

Рамунас совал вьюнок в полную корзину, свободной грязной рукой отирал струящийся по лицу пот и все время думал о раненом, который остался там, под старой елью. Летчик рассказал ему, как минувшей ночью он выпрыгнул из горящего самолета и упал сюда, в лес. Он полз, идти ему не позволяла раненая нога. Он цеплялся руками за стволы деревьев, за кусты, траву… У него была сломана нога, а может, даже позвоночник. Как знать… Мальчик снял с себя рубашку, разорвал ее и перевязал кое-как рану, а летчик даже сесть сам не мог, даже на бок повернуться… Рамунас обещал ему принести воды и чего-нибудь поесть. Человек обрадовался и сказал, что до вечера сюда лучше не ходить.

«А вдруг немцы на обратном пути заметят?» — в страхе зашептал сам себе Рамунас, и от этой жуткой мысли у него мурашки поползли по спине. Он сел на мешок, набитый травой. В воздухе плясали пестрые мотыльки, по обломанному стеблю чернобыльника ползла зеленая гусеница. «Не найдут, нет, не найдут», — мысленно твердил мальчик, а сам в это время наблюдал, как взбирается гусеница, как она съеживается, потом снова вытягивается и продвигается вперед. «Нет, не найдут…»

Рамунас вытряхнул мешок под навесом и собрался назад, на картошку. Он решил нарвать травы побольше, чтобы вечером не пришлось возиться.

— Хальт! — раздалось вдруг из-за угла.

Это выскочил Миндаугас. Он заметил, что Рамунас вздрогнул от его окрика, и захохотал:

— Здорово я тебя, а? Признавайся — наложил в штаны?

— Вот еще! Нашел чем пугать…

Миндаугас взобрался на ходули. Длинными хворостинами он размахивал над головой, чикал, точно ножницами. Выглядел он весьма воинственно: рукава коричневой рубашки закатаны выше локтей, черные волосы зачесаны набок, а на затылке торчит хохолок, на удода похоже. Раньше Миндаугас день-деньской околачивался дома и бездельничал, а сейчас, когда сбежал батрак, Шпокас заставил и сына заниматься хозяйством. Не посмотрел, что гимназист, — бери-ка косу и задай лошадям клевера, бери вилы да почисть хлев. В первый день Миндаугас вышагивал гордо, словно аист, а на следующий повесил нос и стал ворчать. Зато сегодня он снова весел.

— Ты ничего не знаешь?

— А что?

— И правда, откуда тебе знать! Пастухорум короворум пасорум, — произнес он «по-латыни».

Рамунас отпускает бранное словечко — ему показалось, что Миндаугас намерен его подразнить. Не впервые он так…

— А ты не ершись, лучше послушай. Ого-го какие делишки!.. — значительно протянул Миндаугас и гордо задрал нос. — Если бы ты только знал… Видал немцев?

— Они Мяшкиса ранили.

— Мяшкиса?

— Он погнался за ними, а они…

— Пусть не путается под ногами. У немцев — строгость. Они не церемонятся… Да ты же ничего не знаешь… И не надо, и не скажу, — решил он.

Обедали все вместе за длинным, добела выскобленным столом. У каждого свое место: у края, возле окна, — Шпокас, за ним — Миндаугас, напротив него — хозяйка, а на другом краю — Рамунас. Рядом с Рамунасом когда-то садился батрак. Теперь его место пустует. На «том» конце, как его называет хозяин, только он один, Рамунас.

Некоторое время все едят молча. Щи горячие, обжигают. Картошка неочищенная и холодная.

Хозяйка повозила, повозила ложкой в миске, потом перестала есть и глядит в окно. Глаза у нее скорбные.

— Ты чего? — хмуро кинул ей Шпокас.

— Тут вот, под ложечкой, так и жмет, так и щемит. От капусты, что ли…

— Никак, бульонов захотелось? Капуста ей, скажите на милость, не подходит, сало не годится…

— Разве я говорю… — тихо произносит хозяйка и, словно желая угодить мужу, медленно берется за ложку, хлебает щи, точно они отравлены.

— Время нынче такое. Думаешь, мне легко? — стал оправдываться Шпокас. — Потеешь, маешься, а неизвестно, что тебя завтра ждет. Может, виселица. Вот застукают где-нибудь на задворках этого… Капут, не выкрутишься.

— Он же в лесах. Нешто станет ждать. — Хозяйка с сомнением покачала головой и начала разливать по кружкам молоко.

— Только волки в лесах. А человека к людям тянет.

Рамунас ел и боялся голову поднять. Он не чувствовал вкуса еды, давился хлебом. Ему было жарко.

— Сохрани, господь, — вздохнула хозяйка и снова покачала головой. — Думали, кто уж тут выстоит против такой-то мощи, ан, глядишь, держатся.

— Больно много проглотить захотели, вот и подавились. Видано ли это — против всего мира пойти. — Шпокас раздраженно отодвинул тарелку и левой рукой вытер усы. — Иван одолеет Гитлера, ясное дело.

— Хайль Гитлер! — ни с того ни с сего вдруг выкрикнул Миндаугас и выбросил вперед правую руку.

Шпокас чертыхнулся и сплюнул под стол.

— Сиди ты! Понахватался там, в городе, всякого… — Потом хозяин обернулся к пастушонку, который мял под столом крошки хлеба. — А ты чего елозишь? Подано — вот и ешь.

— Можно, я Мяшкису хлеба отнесу? — тихо спросил Рамунас и потянулся к горбушке.

— Хлеб еще на корню, а он — собаке!

— Его ранили…

Шпокас задумался. Потом похлопал себя обеими руками по карманам и достал сложенную вчетверо бумажку. Он повернулся к Миндаугасу: