Чтение онлайн

Все это нам предстояло испытать на судне с уменьшенной вдвое командой, да еще столь тяжело нагруженном, что каждая высокая волна заливала его от полубака до юта. По пути в Калифорнию «Элерт» прошел Горн в феврале, то есть в середине лета; «Пилигрим» — в конце октября, и то нам изрядно досталось. Среди нас был только один матрос, который огибал мыс Горн зимой, да к тому же на китобое, который сидел в воде не так глубоко как «Элерт». Он рассказывал, что двадцать дней подряд стояла убийственная погода и дважды с палубы все начисто смывало. А совсем недавно фрегат «Брэндивайн» огибал Горн шестьдесят дней и потерял при этом несколько шлюпок. Подобные рассказы обескураживали нас, но все равно мыс надо было еще пройти, и все мы надеялись на лучшее.

Находясь на подвахте, мы перебирали и чинили свою одежду, приготавливаясь к дурной погоде. Каждый сшил себе костюм из проолифенной парусины, который был еще вдобавок тщательно просмолен, а сапоги пропитал густой смесью из растопленного сала и дегтя и вывесил на просушку. Так мы использовали хорошую погоду, готовясь к тому времени, когда Тихий океан покажет нам свое другое лицо. По утрам наш кубрик был похож на мастерскую, где работает «Джек — мастер на все руки», как с полным основанием можно назвать матроса. Здесь чинили и штопали толстые чулки и подштанники; со дна сундучков извлекали и латали рукавицы; шили шарфы и наушники; старые фланелевые рубахи разрезали на куски, чтобы утеплить куртки; зюйдвестки также подбивали фланелью и покрывали сверху краской. Любой кусок ткани шел в дело. И несмотря на то, что за два года гардероб каждого заметно оскудел, все-таки благодаря экономии и изобретательности, которым учит матроса нужда, мы смогли недурно экипироваться. Пригодилось и знание сапожного ремесла. Я, например, вполне прилично починил несколько старых башмаков, а из голенища изношенного сапога сумел при помощи дратвы и шила сшить прекрасный чехол для своего ножа.

И только одно не поддавалось исправлению никакими средствами, я говорю о течи в носовом кубрике, из-за чего он становился малопригодным для жилья в дурную погоду, ибо половина коек тогда промокала насквозь. Дело в том, что во время долгого плавания корпус даже самого прочного и водонепроницаемого судна от постоянной нагрузки в носовой части начинает давать течь у основания бушприта и битенгов, и вода непременно попадает в кубрик. Но вдобавок к этому у нас была еще совершенно необъяснимая течь справа от форштевня около кат-балки, которая изгнала нас из носовых коек этого борта, а когда судно шло правым галсом, то нельзя было спать вообще ни на одной из коек. Получилось так, что на судне, которое во всех других отношениях считалось абсолютно «сухим» и доставило свой груз в Бостон в идеальном состоянии, несмотря на все наши усилия, в носовом кубрике оставалось только три сухих койки на семерых. Впрочем, обе вахты никогда не находятся в кубрике одновременно, и мы смогли кое-как устроиться, тем более что из нашей вахты в носовой части судна жили только трое, и даже при плохой погоде у каждого из нас всегда была сухая постель [58] .

Но все трудности были еще впереди. А пока мы наслаждались прекрасной погодой, принесенной северо-восточным пассатом, в который вошли на второй день после выхода из Сан-Диего.

Воскресенье, 15 мая. За неделю мы достигли 14°56' северной широты и 116°14' западной долготы, пройдя, по счислению, более тысячи трехсот миль. От самого Сан-Диего нам благоприятствовал попутный ветер, и мы несли все лисели и бом-брамсели. Капитан в первый же день показал, что не склонен шутить и заставит судно нести всю парусину, какую только можно, дабы возместить потерю хода от перегрузки. Таким образом мы часто покрывали за сутки по три градуса широты и еще проделывали некоторый путь по долготе. Дни проходили в обычной матросской работе. Надо было обтягивать стоячий такелаж, ослабевший за длительную стоянку в порту, поставить дополнительные стень-фордуны, лисель-спирты на грота-pee, подготовить бом-брамсели и лисели для постановки при слабых ветрах, заменить часть бегучего такелажа новым, а также готовить новые паруса для Горна. Как я уже говорил, по утрам в свободное время мы занимались своими делами, а ночные вахты проводили, как всегда, или на руле, или на баке впередсмотрящим, а то и просто подремывали, устроившись на какой-нибудь бухте каната под защитой фальшборта. Я предпочитал прогуливаться в одиночестве по палубе. Каждая попутная волна приближала нас к дому, а полуденные обсервации свидетельствовали о таком продвижении вперед, что при заданном ходе мы могли бы надеяться войти в бостонскую гавань раньше, чем через пять месяцев. Хорошая погода, крепкий попутный ветер и, главное, курс на родной порт — вот самое приятное, что только может быть в морской жизни. В такое время у всех превосходное настроение, все идет как по маслу, и всякую работу исполняют охотно. Во время «собачьей вахты» команда собирается у подветренного борта на баке или же рассаживается у шпиля и заводит морские песни или же столь любимые матросами баллады о пиратах и разбойниках. Кроме того, все рассуждают о доме и о том, что каждый будет делать по возвращении. Вечерами, когда убраны котлы и кружки и мы дымим сигарами и трубками, собравшись у шпиля, прежде всего задается один и тот же вопрос:

— Ну, Дана, какая сегодня широта?

— Четырнадцать нордовая, а посудина делает по семи узлов.

— Того и гляди, дней через пять будем у экватора.

— Вряд ли, пассат не продержится дольше суток, — вставляет какой-нибудь морской волк, указывая ребром ладони в наветренную сторону. — Я-то вижу, какие сегодня облака.

Тут начинаются всевозможные рассуждения о постоянстве ветров, о погоде у экватора, о юго-восточных пассатах, а также подсчитывается, когда же мы будем у Горна. Самые азартные даже берутся определить, сколько дней осталось до подхода к бостонскому маяку, и заключают пари.

— Ты сначала пройди Горн, — замечает кто-то из старых ворчунов.

— Вот именно, до Бостона, может, и доберешься, но сначала узнаешь, чем пахнет в аду, — поддерживает его другой.

Как всегда, на бак просачиваются слухи о том, что говорится на юте. Стюард подслушал, как капитан упомянул Магелланов пролив, а рулевому послышалось, будто капитан сказал пассажиру, что в случае очень плохой погоды придется поворачивать к Новой Голландии и идти домой вокруг мыса Доброй Надежды.

Этот пассажир — первый и единственный у нас на борту за все время плавания, если не считать тех, кого мы возили на побережье между портами, — как ни странно, оказался знакомым мне еще по лучшим временам. Я меньше всего ожидал подобной встречи на Калифорнийском побережье. Речь идет о кембриджском профессоре Наттэле. Когда я уходил в плавание, он преспокойно оставался на своей кафедре ботаники и орнитологии Гарвардского университета, и вдруг я увидел его в Сан-Диего, на берегу моря; он разгуливал в матросской куртке и широкополой соломенной шляпе, босиком, с закатанными до колен штанами. Он собирал камни и раковины. Оказалось, что профессор пересек континент по сухопутью, а потом на небольшом судне добрался до Монтерея, где узнал, что в одном из портов подветренного побережья стоит судно, отправляющееся в Бостон. Погрузившись сначала на «Пилигрим», он не торопясь посетил все, какие было возможно, гавани и исследовал тамошние деревья, растения, почвы и прочее, а уж потом попал в Сан-Диего на наш «Элерт». Второй помощник с «Пилигрима» рассказал мне, что они везли какого-то пожилого седовласого джентльмена, знавшего меня еще по колледжу, но не смог припомнить его имени. Этот «старикашка» проводил все свое время на берегу, собирая цветы, раковины и прочий «хлам», для которого у него были дюжины всяких ящичков и коробочек. Я перебрал поименно всех, кто только мог, как мне казалось, объявиться здесь, в Калифорнии, но так и не догадался. Однако на следующий день профессор сам подошел к нашей шлюпке; он был в том же одеянии, которое я уже описал, его карманы были набиты образцами, а в руках держал свои башмаки. Я сразу же узнал его, хотя вряд ли что-либо могло удивить меня более, чем эта встреча. Поскольку оказалось, что мы покинули Бостон почти одновременно, нам нечего было рассказать друг другу, а вследствие различия нашего положения на судне, я за все время обратного плавания почти не встречался с ним. Иногда в тихую ночь, когда я стоял за штурвалом, а помощник был на баке, он подходил ко мне, и мы все-таки разговаривали, нарушая при этом правило, которое запрещает общение между пассажирами и командой. Я часто забавлялся, когда матросы, которые гадали, кто таков этот «старикашка», высказывали всяческие предположения. На «Пилигриме» мистера Наттэла окрестили «старым чудаком» за его страсть ко всяким диковинам и даже поговаривали, будто он свихнулся, а родственники, мол, предоставили ему возможность развлекаться как вздумается. Зачем бы иначе богатый человек (а матросы считают богатым всякого, кто не зарабатывает себе на жизнь физическим трудом и носит галстук) оставил христианскую страну и отправился в такое место, как Калифорния, собирать камни и раковины. Этот человек, конечно, был выше их понимания. Впрочем, один из матросов, лучше других разбиравшийся в береговой жизни, объяснил все яснее ясного: «Да вы же ничего не смыслите в таких ловкачах! Я-то повидал этих из университета. Там собирают всякие чудные штуки и развлекаются ими, а поэтому есть такие люди, которые нарочно выискивают их. Этот тип знает, что делает. Привезет свое барахло в университет, и, если оно окажется лучше того, что у них уже есть, его сделают начальником. Ну а потом кто-нибудь другой раскопает еще что-нибудь почище, и ему придется тогда ехать опять или же сматываться вместе со своим сундучком. У них всегда так делается. Этот старый кролик знает, откуда ветер дует. Надо же, забраться в такие места, что никому и в голову не приходило». Подобное объяснение вполне приемлемо для Джека-матроса, а поскольку оно поднимало репутацию мистера Наттэла и было близко к истине с точки зрения простых людей, я не стал возражать.

Кроме нашего пассажира и команды, на борту судна находилась еще кое-какая живность, впрочем, ее количество быстро сокращалось. Через каждые четыре дня мы забивали бычка, и поэтому мяса нам не хватило даже до экватора. Правда, в каюте ели баранину, а то и курятину, но такие деликатесы никогда не попадают в матросский котел [59] . Свиней же благодаря тому, что они — хорошие мореходы, оставили «на потом». С нами была одна престарелая свинья, родоначальница многочисленного потомства, которая дважды ходила вокруг мыса Доброй Надежды и один раз огибала Горн. У нас она едва не подохла. Однажды темной ночью во время длительного снегопада с градом мы услышали пронзительные вопли и стоны животного, а когда подошли к нему, то увидели, что свинья вот-вот околеет от холода. Пришлось взять соломы и старый парус и закутать нашу свинью в углу хлева, где она и оставалась до тех пор, пока снова не наступила теплая погода.

Среда, 18 мая. 9°54' северной широты, 113°17' западной долготы. Северо-восточные пассаты иссякли, и мы вошли в экваториальную зону с переменными ветрами, иногда приносящими дождь. За все время плавания в этих широтах ночные вахты доставили нам изрядное беспокойство, ибо вследствие неустойчивости и слабости ветра нам то и дело приходилось брасопить реи и работать с парусами, дабы не упустить ни малейшего его дуновения. Едва потянет слева по корме, сразу же раздается: «Фока-брасы левого борта!» Когда становится тихо, словно на деревенском пруду, рулевой стоит с поднятой ладонью, нащупывая ветер. «Увалить немного!» «На фоке обстенило, сэр!» — кричит вдруг впередсмотрящий. Снова отдаются брасы; лисели убираются с такой поспешностью, что потом не хватает и получаса, чтобы привести их в порядок; реи брасопятся до предела, и судно ложится на правый галс круто к ветру. Теперь надо расчищать лисели и укладывать снасти. А когда это сделано и вы присматриваете для себя местечко помягче, чтобы вздремнуть, раздается новая команда: «Пошел на корму, обрасопить реи прямо!» И опять ставим лисели правого борта. Так продолжается до восьми склянок, когда вызывают вахту, ставят лаг, сменяются рулевые, и мы идем вниз.

Воскресенье, 22 мая. 5°14' северной широты, 116°45' западной долготы. Уже две недели как мы в море. Остающиеся до экватора пять градусов широты можно пройти при хорошем ветре за двое суток, но нас преследуют мертвые штили, которые моряки прозвали «ирландскими ураганами». Сегодня почти весь день шел дождь, и мы, воспользовавшись воскресеньем, заткнули шпигаты, чтобы палуба наполнилась дождевой водой, вынесли на нее все наше белье и устроили великую стирку. Потом все разделись до подштанников и, вооружившись мылом и кусками старой парусины вместо мочалок, принялись намыливать и скрести друг друга, чтобы отскоблить, как мы говорили, калифорнийскую сажу (от нашего обычного мытья в соленой воде было мало толку). Капитан весь день не показывался на палубе, и мы веселились, как на древних сатурналиях. Сам старший помощник схватился с двумя тершими его парнями, и они начали окатывать друг друга водой. Потом шпигаты открыли и спустили мыльную пену за борт, палуба тут же наполнилась чистой водой, в которой мы стали ополаскиваться. К общему удивлению, мыло и пресная вода свели с кожи у многих то, что считалось до сих пор загаром. На следующий день ярко светило солнце, и судно покрылось от носа до кормы всевозможной одеждой, вывешенной для просушивания.

По мере приближения к экватору ветер стал заходить к осту, погода прояснилась, а через двадцать дней после выхода из Сан-Диего, то есть в

субботу, 28 мая, около трех часов пополудни мы пересекли экватор. Еще через сутки вошли в необычный для этих широт сильный юго-восточный пассат. Этот ветер обычно «работает» от оста или от зюйд-оста, и то, что он подул от ост-зюйд-оста, было большой удачей для нас, так как нам следовало идти курсом зюйд-тень-вест. Реи были обрасоплены так, что работали все паруса от бом-кливера до контр-бизани, включая брам-лисели на фоке и гроте. Этот ветер держался в течение суток, не меняя направление ни на румб, и дул как раз с такой силой, чтобы можно было нести бом-брамсели. За все это время мы не притронулись почти ни к одному брасу. Продвижение наше было столь успешно, что через семь дней после того, как мы получили ветер, то есть в

воскресенье, 5 июня, судно достигло 19°29' южной широты и 118°01' западной долготы, пройдя за неделю тысячу двести миль. Наше доброе судно опять становилось самим собой, и его ход увеличился после отплытия из Сан-Диего больше чем на треть. Команда перестала жаловаться, а помощники с видимым удовлетворением через каждые два часа ставили лаг. Действительно, шли мы великолепно — устойчивый ветер, в небе пассатные облака и несравненная, умеренная тихоокеанская погода — когда не жарко, но и не холодно. Каждый день ярко светило солнце, а по ночам — луна и звезды; на южной части небосклона появились новые созвездия, а привычные для нас на севере исчезали. Пропали Полярная звезда и Большая Медведица, появился Южный крест, и каждую ночь мы ждали, когда откроются Магеллановы облака. «Теперь увидим Полярную, — сказал кто-то, — уже по ту сторону Горна». Без сомнения, она будет для нас желанным обитателем небосклона, ибо, как говорят матросы при возвращении из-за Горна или мыса Доброй Надежды, увидеть Полярную звезду в небе — значит скоро ступить на родную землю.