Чтение онлайн

Эта неожиданная перемена погоды, к которой мы оказались столь малоподготовленными, для меня была особенно неприятной оттого, что я уже несколько дней испытывал легкую зубную боль, а работа на холоде под проливным дождем вряд ли была лучшим лекарством. Вскоре боль усилилась и распространилась по всему лицу, так что еще до окончания вахты я пошел к старшему помощнику, заведовавшему «медицинским сундуком», чтобы получить хоть какое-нибудь лекарство. Однако ящик этот выглядел так, как ему полагалось выглядеть в конце долгого рейса, и в нем не нашлось ничего подходящего, кроме нескольких капель настойки опиума, которая хранилась на крайний случай. Посему оставалось лишь набраться терпения, насколько хватит сил.

Когда пробило восемь склянок и мы снова вышли на палубу, снег уже прекратился и кое-где виднелись звезды, хотя облака были еще черными и по-прежнему штормило. Незадолго до полуночи я полез наверх и спустил крюйс-бом-брам-рей, проявив при этом немалую ловкость, чем заслужил похвалу старшего помощника, который выразился, что все сделано так, «как и полагается быть на порядочном судне». Следующие четыре часа на подвахте не принесли мне облегчения, и от зубной боли я не мог ни на минуту заснуть. В четыре часа пришлось снова заступать на вахту, хотя настроение у меня было подавленное, и я со страхом думал о предстоящей непосильной работе в течение всего дня. Непогоду и тяжкий матросский труд можно переносить, если только у вас есть достаточный запас бодрости и здоровья. Ничто в подобных обстоятельствах не действует хуже, чем физическая боль и недосыпание. Впрочем, работа не оставляла времени для размышлений. Вчерашний шторм, встреченные нами несколько дней назад огромные волны, необходимость спуститься на десять градусов южнее — все это довело до сознания капитана, что впереди нас ждут испытания, отнюдь не пустячные. Было приказано спустить брам-стеньги. Соответственно были убраны брам- и бом-брам-реи, а также и бом-утлегарь. Все это сняли, связали вместе и закрепили на палубе около баркаса. Снасти скружили в бухты и спустили вниз. И не было ни одного матроса, который не радовался бы, глядя, как опускается на палубу этот рангоут, — ведь пока эти реи на мачтах, при малейшем ослаблении ветра ставят брамсели, а когда налетает шквал со снегом, их надо спешно убирать, спуская реи и карабкаться вверх по обледенелым вантам в самые зубы шторма, дующего от Южного полюса. До чего необычно выглядело наше благородное судно без верхнего рангоута и той огромной массы парусов, которая всего лишь несколько дней назад покрывала его подобно облаку от клотиков и почти до воды, нависая далеко за бортами. Судно словно обнажилось по пояс, подобно борцу, приготовившемуся к схватке. Вид его вполне гармонировал с мрачным обликом всего окружающего — штормом, ветром и снегом на самом краю земли, где почти постоянно господствует ночь.

Пятница, 1 июля. Мы почти вышли на широту мыса Горн и, поскольку нам предстояло пройти еще более сорока градусов на восток, легли на фордевинд, воспользовавшись западным штормовым ветром и держа курс на ост-тень-зюйд. Можно было рассчитывать, что мы достигнем Горна через семь — десять дней. Я не спал уже двое суток и от непрестанного холода и сырости щека моя сильно раздулась, отчего лицо стало чуть ли не вдвое шире; я с трудом открывал рот и почти не мог есть. Посему стюард попросил капитана выдать для меня хоть немного риса, но получил вполне недвусмысленный ответ: «И не подумаю, черт меня побери! Скажи ему, пусть жрет солонину и сухари, как все остальные». По правде говоря, ничего другого я и не ждал. Однако я не умер от голода, так как мистер Браун был не только хорошим моряком, но и порядочным человеком и всегда относился ко мне доброжелательно. Он сам принес на камбуз кастрюлю риса и велел коку приготовить для меня кашицу потихоньку от «старика». При хорошей погоде или во время стоянки в порту я не вставал бы с койки, пока не выздоровел. Но теперь, когда не утихали штормы, я понимал, что у нас не хватает рабочих рук, и потому стоял вахту и выполнял как мог все, что полагается делать матросу.

Суббота, 2 июля. Взошло солнце, но стояло оно слишком низко над горизонтом, для того чтобы хоть сколько-нибудь согреть нас и дать возможность оттаять нашим парусам и такелажу. Все-таки один вид светила доставил нам удовольствие. С запада дул устойчивый «риф-марсельный бриз». Холодный прозрачный воздух через несколько часов стал влажным и вызывал неприятный озноб в теле. Рулевой подслушал, как капитан сказал нашему пассажиру, что за утро термометр упал на несколько градусов и это можно объяснить только близостью льдов, хотя подобное явление редко наблюдается в этих широтах в такое время года. В двенадцать часов мы спустились вниз и только успели окончить обед, как в люк просунулась голова кока — он приглашал нас выйти на палубу полюбоваться прекрасным пейзажем.

— С какого борта, доктор? [61]

— Слева по курсу.

И действительно, в нескольких милях от нас на поверхности океана возвышалась какая-то огромная бесформенная масса ярко-синего цвета, покрытая снегом. Это был айсберг, да к тому же очень крупный, как утверждал один матрос, бывавший в Северном океане. Насколько достигал глаз, вода отливала глубокой синевой, и набегавшие высокие волны искрились на солнце. Посреди них и возвышалась эта гора, ущелья и долины которой были скрыты в глубокой тени, зато ярко блестели ее зубчатые утесы. На палубе собралась вся команда, матросы разглядывали айсберг, восхищались каждый по-своему его красотой. Никакое описание не может передать необычности и великолепия этого зрелища. Громадные размеры айсберга — он, вероятно, был не меньше двух-трех миль в окружности и несколько сотен футов высоты, — медлительное движение, при котором его основание то поднималось из воды, то вновь погружалось (пики айсберга покачивались где-то среди облаков), разбивающиеся о его «склоны» волны, громоподобный треск, исходящий от этой махины, когда от нее откалывались огромные глыбы льда и обрушивались в воду — все это, вместе взятое, производило впечатление истинного величия, а близость айсберга рождала еще и легкое чувство страха. Я уже говорил, что этот гигант был цвета индиго, а его основание обросло, словно бахромой, замерзшими водяными брызгами. Ближе к вершине толща льда уменьшалась, становилась прозрачной, и там глубокая темная синева сменялась белизной снега. Айсберг неторопливо двигался на север, и мы постарались пройти его на безопасном расстоянии. Этот исполин был виден до конца дня, а, когда мы оказались у него с подветра, всякое движение воздуха почти прекратилось, и почти всю ночь судно пролежало в дрейфе рядом с ним. Луна, как назло, не появлялась, но было все-таки довольно светло, и мы могли ясно различать контуры айсберга, который величаво колыхался на фоне усыпанного звездами неба, то заслоняя, то вновь открывая их. Несколько раз за время нашей вахты слышался такой треск, словно айсберг раскалывается по всей длине. Отваливавшиеся при этом глыбы с оглушительным грохотом рушились в воду. К утру поднялся свежий ветер, мы забрали ход и оставили ледяную гору за кормой. А когда рассвело, она совершенно исчезла из виду. На другой день, то есть в

воскресенье, 3 июля, сохранялся крепкий ветер, воздух был влажным и холодным. В течение дня мы видели несколько айсбергов разной величины, но не подходили ни к одному из них столь близко, как накануне. Некоторые из них, насколько можно было судить, нимало не уступали вчерашнему по величине, а может быть и превосходили его. В полдень наша широта была 55°12' южная, а счислимая долгота — 89°05' западная. К вечеру ветер отошел южнее и несколько сдвинул судно с курса, перейдя вскоре в жестокий шторм. Однако это не очень обеспокоило нас, так как не было ни дождя, ни снега, и мы шли под глухо зарифленными парусами.

Понедельник, 4 июля. В Бостоне сегодня празднуют День независимости [62] . Какая пальба, какой звон колоколов, какое ликование во всех уголках нашего отечества! Дамы (которые не поехали в Нэхэнт подышать свежим воздухом и полюбоваться океаном) разгуливают с зонтиками по улицам, где прохаживаются щеголи в белых панталонах и шелковых чулках. Сколько съедается в этот день одного мороженого и какое количество льда привозят в город издалека, чтобы продать его и кусками, и вразвес! Самый крошечный из всех наблюдаемых ледяных островов мог бы обогатить бедного Джека-матроса, окажись он с ним в Бостоне. Нам, увы, было не до веселья. Только успевали поворачиваться, чтобы не замерзнуть самим и не давать обледенеть судну. Однако все помнили о празднике, и каждый, кто в шутку, кто всерьез, загадывал какое-нибудь желание. Солнце светило ярко только в середине дня, да и то часто скрывалось за бешено мчавшимися по небу черными тучами. В полдень мы уже были на 54°27' ю. ш. и на 85°05' з. д., так что значительно продвинулись к осту, хотя и потеряли несколько по широте из-за противного ветра. В светлое время, то есть между девятью утра и тремя часами дня, можно было насчитать вокруг нас тридцать четыре ледяных острова самой разной величины; иные казались не более корпуса судна, а другие столь же огромны, как и первый увиденный нами. По мере продвижения судна эти острова становились меньше, зато многочисленнее, а на закате впередсмотрящий заметил с марса к юго-востоку от «Элерта» большие полосы плавучего льда, называемые «ледяными полями». Они намного опаснее, чем крупные ледяные острова, так как последние хорошо видны на большом расстоянии и можно вовремя отвернуть от них. Ледяные поля покрывают поверхность океана на сотни миль; их составляют большие и мелкие, плоские и ломаные льдины, среди которых то тут, то там попадаются целые острова величиной с добрый корпус судна, с которыми очень трудно разминуться. Находясь среди ледяных полей, приходится быть постоянно настороже, так как льдины могут в любую минуту пробить борт, и, случись это с нами, мы встретили бы свою смерть, ибо никакая шлюпка (даже если бы нам и удалось ее спустить на воду) не в состоянии долго продержаться при таком море, не говоря уже о том, что человек не сможет выжить на столь утлой посудине среди ледяного океана. В довершение всех бед, сразу после заката ветер перешел на чистый ост и превратился в противный шторм с градом, снежной крупой и плотным туманом, так что видимость упала до половины корпуса судна. Наша надежда на преобладающие штормы от юго-западной четверти была потеряна, и теперь, находясь в семистах милях от Горна, мы вынуждены были бороться со встречным штормом среди окружающих нас льдов и в таком густом тумане, что замечали льдины только тогда, когда они оказывались у нас почти под форштевнем. В четыре часа пополудни (уже совсем стемнело) среди жесточайшего шквала с градом и дождем команду вызвали наверх убирать паруса. На сей раз мы успели облачиться в полную «оснастку мыса Горн» — высокие сапоги, зюйдвестки, теплые штаны и куртки, а кое-кто натянул поверх всего этого и клеенчатые костюмы. Хотя на палубе мы надели рукавицы, но при подъеме на мачты их приходилось снимать и работать голыми руками, так как мокрые рукавицы быстро обледеневают — и тогда ухватиться за что-нибудь невозможно, а упасть за борт — очень просто, от этого наши пальцы да и лица были иссечены градинами. На судне все обледенело — корпус, рангоут и такелаж. Ценой невероятных усилий нам удавалось койлать снасти, не говоря уж о том, чтобы вязать узлы. Парусина тоже заледенела. Мы по очереди, по одному зараз, закатали нижние паруса, крюйс-марсель и фор-стеньги-стаксель, после чего на фор- и грот-марселе взяли все рифы. Судно легло в дрейф под одним фоком, грот был взят на гитовы, но в любую минуту он мог быть поставлен, если бы пришлось срочно выходить на ветер, избегая встречи с каким-нибудь айсбергом. Ночь прошла в тягостном ожидании. Не ослабевая дул жестокий ветер с дождем, градом и снегом. К тому же туман облепил нас, как навоз, а вокруг был почти сплошной лед. Капитан всю ночь не сходил вниз и держал кока на камбузе, чтобы тот каждые два часа готовил ему кофе. Кое-что перепадало и помощникам, но команда не получила ничего. Капитан отсыпается весь день, а ночью выходит на ют, когда ему вздумается. В каюте он пьет бренди, а на палубе кофе. Зато Джек-матрос до умопомрачения работает и денно и нощно по шею в холодной воде, и ему нечем согреться. По контракту на судне не разрешается употреблять спиртное, и, конечно же, как и на прочих судах, все трезвенники сосредоточивались в кубрике. Ведь матрос от одной чарки может захмелеть, не то что капитан, которому, кроме полной свободы пить что угодно, предоставлено еще и право распоряжаться жизнями. Матроса никогда не убедишь во вреде рома, если тот дозволяется капитанам и помощникам. Напротив, такой запрет многие почитают за еще одно притеснение. И дело вовсе не в том, что матросы не могут жить без спиртного. Мне не приходилось видеть ни одного моряка, который даже после многомесячной разлуки с винными лавочками не предпочел бы в холодную ночь кружку горячего кофе или шоколада всему рому на свете. Любой из них готов подтвердить, что ром согревает лишь ненадолго, но если матросам не дают ничего взамен, то они вздыхают и о нем. Мгновенно разливающееся по телу тепло, некоторое развлечение во время долгой и тоскливой вахты, которое представляет собой сама выдача полпинты, и уж одно то, что можно предвкушать, обсуждать предстоящее «событие», — все это придает рому в глазах моряков такое значение, которое совершенно непонятно людям, не носившим матросской куртки. У нас на «Пилигриме» во время ночной и утренней вахты, а также после каждого зарифливания марселей матросам всегда раздавали грог. Хоть я никогда раньше не употреблял ром и вряд ли вообще приобщусь к нему, тем не менее я охотно выпивал свою порцию вместе с остальными единственно ради согревания и чтобы хоть чем-то разнообразить монотонное течение вахты. Но, как я уже сказал, на судне не было ни одного матроса, который не выплеснул бы весь этот ром собакам (я десятки раз слышал, как матросы говорили это) ради кружки горячего кофе, шоколада или даже нашей всегдашней «живой воды» [63] . Сухой закон, несомненно, лучшая из реформ, осуществленных ради благополучия матроса, но когда его лишают грога, надо непременно выдавать что-нибудь взамен. В настоящее время на всем этом греют руки только судовладельцы. Именно этим объясняется столь внезапное увеличение числа «сухих» судов в торговом флоте, удивившее даже самых горячих поборников трезвости. Если бы каждому коммерсанту, исключающему грог из списка своих расходов, пришлось бы возместить его таким количеством кофе или шоколада, каким можно согреть всякий раз беднягу Джека-матроса в штормовую ночь, когда он спускается на палубу с марса-рея, то боюсь, что последний недолго оставался бы на прежнем греховном пути. Восемь ночных часов наша вахта провела на палубе, и все это время мы пристально вглядывались в темноту. На баке с каждого борта стояло по человеку, один матрос находился на фока-pee, третий помощник — на сходном люке и два матроса — на юте. Старший помощник появлялся повсюду и командовал, когда капитан спускался вниз. Каждый раз при виде приближающейся большой льдины подавал свой голос впередсмотрящий, и нос судна сразу же катился в сторону от нее. Иногда мы брасопили реи. Впрочем, работы было немного — в основном приходилось смотреть вперед, и поэтому самые зоркие стояли на баке. Время от времени с бака раздавались монотонные крики впередсмотрящего:

— Еще одна льдина!

— Впереди лед!

— Лед с подветренного борта!

— Руль на ветер!

— Так держать!

К этому времени холод и сырость довели мое лицо до такого состояния, что я не мог ни есть, ни сомкнуть глаз, и, когда рассвело, матросы стали уговаривать меня спуститься в кубрик и полежать день-другой, чтобы не свалиться надолго. Сменившись с вахты, я пошел в кормовой кубрик и, сняв шляпу и размотав шарф, показал свое лицо старшему помощнику. Он велел мне тотчас же ложиться и не вылезать из койки, пока не спадет опухоль. Кроме того, он приказал коку сделать для меня припарку и обещал поговорить обо мне с капитаном.

Я отправился к себе в кубрик и, закутавшись в одеяла, пролежал в полузабытьи почти сутки, совершенно отупев от боли. Я слышал, как вызывают вахту, как матросы взбегают по трапу; иногда до меня доносились звуки возни на палубе, обычно после крика «Лед!», но я уже ни на что не обращал внимания. Через сутки боль стала затихать, и я погрузился в долгий сон, который несколько восстановил мои силы. Все же опухоль не спадала, и все лицо так болело, что я пролежал еще два или три дня. За все это время погода почти не изменилась — те же встречные ветры с дождем и снегом, а если ветер и становился попутным, то густой туман и плотный лед не позволяли увеличивать ход. На четвертые сутки льдины пошли совсем густо, и в довершение всего нас накрыло сплошным туманом. С востока ревел жесточайший шторм, снова принесший снег с дождем. Все предвещало полную опасностей тяжелую ночь. После наступления темноты капитан призвал всю команду на ют и сказал, чтобы никто не покидал палубу, так как судно подвергается теперь величайшему риску — в любое мгновение льдина может проломить борт, не говоря уже о столкновении с айсбергом. Никто не мог поручиться, что «Элерт» продержится на поверхности океана до следующего утра. Затем все заняли свои места. Услышав, в каком положении мы оказались, я принялся натягивать на себя одежду, чтобы быть вместе со всеми, но тут в кубрик спустился старший помощник и велел мне ложиться, сказав, что если мы пойдем ко дну, все равно ни один не спасется, а от стояния на палубе я могу сделаться инвалидом на всю жизнь. Это было первое человеческое слово, услышанное мной от начальства. Капитан же не только ничего не сделал для меня с того дня, как я свалился, но даже не справился обо мне.

Выслушав приказание старшего помощника, я опять забрался на койку, но никогда еще мне не приходилось проводить столь ужасной ночи, и за всю свою жизнь я не страдал так от болезни, как тогда. Если бы я только мог находиться вместе с другими на палубе, видеть и слышать хоть что-то, разделять с товарищами все труды и невзгоды! Лежать в одиночку взаперти в темной дыре, оказаться неспособным к каким-либо действиям — вот самое страшное испытание для человека. Несколько раз я поднимался, решившись идти на палубу, однако всякий раз тишина напоминала мне о том, что и наверху я вряд ли могу быть полезен, кроме того, я понимал, что рискую усугубить свое состояние, и это удерживало меня. Я никак не мог отделаться от мысли, что моя голова упирается в обшивку у самого носа судна и что она может быть в любую минуту пробита льдиной. Я заболел впервые после выхода из Бостона, и трудно было выбрать для этого более неподходящее время. Мне казалось, что я согласился бы претерпевать до самого конца плавания чуть ли не «египетские казни», лишь бы чувствовать себя здоровым и полным сил только на одну эту ночь. Но и для тех, кто стоял на палубе, она была не менее ужасна. Восемнадцать часов вахты под ледяным дождем и пребывание в постоянном страхе довели людей до полного изнеможения. Когда в девять они сошли вниз завтракать, то почти замертво повалились на свои рундуки, а некоторые настолько окоченели, что лишь с трудом могли сидеть. За всю вахту им не дали ни капли хоть какого-нибудь согревающего питья (зато капитан пил кофе через каждые четыре часа). Правда, старшему помощнику удалось стащить кружку кофе для двух матросов, который те выпили, прячась за камбузом, пока сам благодетель лично сторожил, чтобы их не застукал капитан. Никому не позволялось покидать свой пост, и ничто не нарушало ужасного однообразия ночи. Только однажды был поставлен грот-марсель, чтобы увалиться под ветер от большого айсберга, быстро надвигавшегося на судно. Некоторые парни впали в сонное оцепенение и спали буквально стоя, а наш молодой третий помощник, мистер Хэтч, стоявший на не защищенном от ветра носовом люке, настолько окоченел, что у него отказались сгибаться колени, и он не мог спуститься вниз после вахты. Благодаря бдительности впередсмотрящих и сноровистости рулевых судно благополучно обходило все айсберги и льдины, попадавшиеся на его пути, исключая разве что совсем мелкие обломки льда. А ведь океан был покрыт ими на много миль вокруг. К рассвету наступил мертвый штиль, туман несколько рассеялся, а с запада потянул ветер, перешедший вскоре в настоящий шторм. Теперь, при попутном ветре и относительно ясной погоде, положение наше облегчилось. Тем не менее судно продолжало лежать в дрейфе, что вызвало недоумение всей команды. «Почему мы стоим?», «Чего ждет капитан?» — раздавалось со всех сторон, и вот уже это переросло в недовольство и ропот. Когда день так короток, нельзя упускать ни минуты, да еще при долгожданном попутном ветре. Час шел за часом, но не обнаруживалось никаких признаков того, чтобы капитан собирался что-нибудь предпринимать. Командой овладело беспокойство, и на баке пошли всяческие пересуды. Матросы были вконец измотаны ночной вахтой и желали только одного — поскорее уйти от этой ужасной погоды, и всякое промедление было для них невыносимо. Некоторые утверждали, что капитан смертельно напуган и боится идти дальше. По мнению других, со страху он сильно перебрал коньяка с опиумом, а потому не может исполнять своих обязанностей. Судовой плотник, отличавшийся рассудительностью и доскональным знанием морского дела, отчего и пользовался большим влиянием в команде, явился в кубрик и стал внушать матросам, что всем надо пойти и спросить капитана, почему мы лежим в дрейфе, и потребовать от имени команды, чтобы он приказал ставить паруса. Это казалось вполне разумным, и было решено, если до полудня ничего не переменится, идти всем на ют. Наступил полдень, но мы продолжали дрейфовать. Снова начали совещаться, и кто-то предложил сместить капитана и передать командование старшему помощнику, который якобы сказал, что, будь его воля, он не посмотрел бы ни на какой лед и еще до темноты был бы на полпути к Горну. Раздражение людей было столь велико, что никто не пытался воспрепятствовать подстрекательству к открытому бунту. Плотник удалился к себе в твиндек, намекнув, что, если в течение нескольких часов все останется по-прежнему, нужно что-то предпринимать. После его ухода мы снова принялись обсуждать наше положение, но я наотрез отказался поддерживать товарищей. Ко мне присоединился еще один матрос, которому приходилось слышать о подобной истории с капитаном, повлекшей серьезные последствия. Нас поддержал Стимсон, и мы втроем решили держаться в стороне. Это заставило остальных по крайней мере отложить исполнение задуманного, хотя они и говорили, что не намерены долго топтаться на месте.

Так продолжалось до четырех часов, когда было приказано собрать команду на палубе. Все дело разрешилось в течение десяти минут. Оказывается плотник поторопился и, не заручившись согласием остальных, подступился к старшему помощнику с вопросом, не согласится ли тот заменить капитана, если последний будет смещен. Старший помощник, исполняя долг службы, сообщил обо всем капитану, после чего незамедлительно и была созвана вся команда. Но не последовало ни жестоких мер, ни хотя бы угроз или ругательств — над капитаном возобладало чувство общей опасности, смирившее его крутой нрав. Он обратился к команде вполне спокойно и почти доброжелательно, сказав, что не может поверить, будто кто-то мог решиться на такое дело, ведь они всегда были хорошими матросами — соблюдали дисциплину и выполняли свой долг. А если у кого есть какие претензии, пусть скажут открыто. Неужели его можно заподозрить в трусости? Разве он когда-нибудь боялся нести как можно больше парусов? И теперь, как только он сочтет возможным, судно сразу снимется с дрейфа. Потом капитан прибавил несколько слов касательно долга каждого в нынешнем затруднительном положении, присовокупив к этому, что готов забыть о случившемся. Плотнику же он посоветовал вспомнить, кто командует кораблем, и пригрозил, что если тот скажет еще хоть слово, то будет раскаиваться до самой смерти.