Чтение онлайн

Национальное государство — это всегда упрощение производственных и экономических отношений. В рамках замкнутой национальной экономики невозможно организовать сложный производственный процесс, для которого необходимы доступ к ресурсам (от полезных ископаемых до кредита), наличие собственных научных разработок, инженерных решений и свой инженерно-технический класс наемных работников. Также желательно наличие емкого внутреннего рынка, чтобы собственная разработка могла найти покупателя без международной торговли.

Когда в вашей стране есть НИИ, разрабатывающие самолеты, есть нефть для переработки в авиационный керосин, алюминий и другие ценные металлы, из которых клепают корпус самолета, внутренний рынок, который требует выпуска как минимум сотни таких самолетов, а также многочисленные авиационные училища и курсы ДОСААФ — тогда будут появляться Мимино. При таких условиях парню из забитой грузинской деревни могут открыться возможности, как герою Вахтанга Кикабидзе. В условиях национальной государственности таких шансов нет в природе.

Поэтому происходят упрощения промышленных цепочек и сокращения кооперационных связей. Еще двадцать лет назад в Прибалтике собирали радиоаппаратуру, телевизоры, медицинскую технику и автомобили, а сегодня самый высокий уровень переработки — производство йогуртов, кефиров и шпрот.

Аналогично обстоят дела в Молдавии, Грузии и Таджикистане — республиках, вставших на национальный путь развития.

Деиндустриализация — это плата за отказ от союзной государственности. Отдел продаж большой фирмы после отпочкования вряд ли выживет. Отдел планирования в условиях «незалежности» попросту умрет, потому что короткую прибыль принести не сможет. Как, собственно, и умерли большинство НИИ в «незалежных» Молдавии, Эстонии, Украине, Грузии и Таджикистане.

В преддверии и после мировых войн национальные государства появляются как из рога изобилия. Границы трещат по швам, и на периферии процессы протекают быстрее, чем в столицах.

Крах имперской/союзной сверхгосударственности в ходе мировой войны приводит к вакууму власти, который заполняется элементами национальной государственности и общественной самоорганизации.

Там, где побеждает национальная государственность, начинаются конфликты с соседями, у которых такие же национальные амбиции и комплексы. Там же, где место государства занимает общественная самоорганизация, возникают еще более интересные властные феномены.

Вопрос о власти, который слишком долго не решается, приводит к появлению большого количества всякой разной власти, обычно это происходит на стадии гражданской войны. Вооруженные люди объединяются в банды, отряды — и целые дивизии становятся политическими игроками. Государство в лице армии и полиции теряет монополию на насилие и, соответственно, авторитет. Государство подменяет собой «человек с ружьем» — тот, кто способен удержать власть силовым путем и заставить остальных членов общества подчиниться.

Общество же становится заложником вопроса о власти. В одну и ту же деревню могут прийти сначала красные, а потом белые, сначала ИГИЛ, а потом талибы — и каждый раз это будет власть. Страна может зависнуть в таком состоянии на десятилетия, причем всего за пять-семь лет процветающие земли превращаются в выжженную пустыню. Сегодня эти процессы происходят в Ливии — некогда самой развитой стране Северной Африки, в Ираке, который за пятнадцать лет оккупации превратили в войну всех против всех, в Афганистане, который воюет внутри себя почти двести лет.

Риск того, что государство просто не выживет после мировой войны, крайне велик. Далеко не каждая форма государственности останется, наоборот — эти модели будут конкурировать между собой, разжигая гражданскую войну.

Главный риск краха государства в ходе мировой войны — откат в неофеодализм. После того как государство ликвидируется в ходе бунта и вооруженного восстания, образуется слишком много властного вакуума, который стремятся заполнить все кто ни попадя. Где-то власть может перейти к бандам убийц, насильников, работорговцев; где-то властью станут наркокартели; где-то финансовый капитал подчинит себе все ветви власти с помощью парламентской республики; какая-то часть сменит юрисдикцию, уйдя под внешнее управление более успешного государства.

Когда функции государства начинают перехватывать частные лица, тогда и начинается самое страшное. Государство — безличностный субъект, что более-менее гарантирует равность граждан перед законом, полицией и судом. Как только функции государства себе присваивает частное лицо, тут же включаются совершенно другие социальные механизмы.

Откат в неофеодализм всегда происходит постепенно. Сначала внутри парламентской системы формируются устойчивые кланы, которые распределяют между собой мандаты и квоты в правительстве, по такой же схеме делится бюджет. На втором этапе кланы начинают подменять собой институты власти. Так, судопроизводство отдается клану Х, назначения на таможне регулирует клан Y, а полицией бессменно руководят представители клана Z, который оформился еще в позднесоветские времена. Параллельно идет разделение влияния кланов на регионы страны. Интересно, что на первом этапе неофеодализации, наоборот, происходит сверхцентрализация, потому что кланам нужно использовать позицию центральной власти, чтобы закрепиться в институтах. Это потом, когда государство ослабнет, кланы предъявят свои права на власть.

Таким образом, государство годами разлагается. Фактически государство приватизируют главные экономические игроки, только приватизация государственных институтов, в отличие от промышленных предприятий, проходит в закрытом режиме.

Если ваш клан влияет на назначения прокуроров и судей, то говорить об этом в интервью вы вряд ли будете.

Итак, государство разлагается, образуется вакуум власти, который может быть заполнен в ходе зарождения национального государства, а оно, в свою очередь, гарантированно будет дальше воевать с такими же соседями, либо же в ходе разложения государства страна оказывается отброшенной в неофеодализм. Новое средневековье — та общественная формация, которая ждет большинство стран в XXI веке. Потому что главный приз в Третьей мировой — сохраниться в качестве центра экономического и социального развития, и не откатиться в социальных стандартах на несколько столетий назад. Лучший показатель развитости общества и эффективности государства — цена человеческой жизни. Чем она выше, тем больше шансов, что мы будем жить в приемлемых условиях. Если же цена жизни стремится к нулю, то такое общество обречено на прозябание в условиях нового средневековья, а гражданам светит лишь одна судьба — постоянная борьба за право на жизнь. Новое средневековье — главная угроза Третьей мировой.

Мы установили, что в ходе мировых войн деформации подвергается сама модель государства. Стремительное восстановление СССР после Великой Отечественной и Второй мировой войн смогло состояться только потому, что государство вышло на невиданные высоты. Только проект переноса промышленности из европейской части в Сибирь, Среднюю Азию и на Дальний Восток научил государственный аппарат выполнять невиданные задачи. Советский аппаратный управленец, прошедший школу мировой войны и обретя лавры победителя, умел решать такие задачи, с которыми сегодня не справится целое министерство.

Военное поколение — сплошной социальный парадокс. С одной стороны, война унесла не менее двадцати миллионов советских граждан, а с другой стороны, поколение победителей взяло невиданный темп в деле восстановления и развития страны. Покорение космоса и освоение недр Сибири и Казахстана — все это послевоенный технологический задел. Корпорация «Росатом» по большому счету является результатом ядерной программы, которую курировал Лаврентий Берия. Идея Евразийского союза, созданного только в 2015 году, — кооперация производств из разных уголков союзных республик и их конкуренция на внутреннем рынке — изложена в работе Сталина «Особенности построения социализма в СССР». Антифашистский дискурс, который сегодня во многом заменяет идеологию, — также идеологическая разработка советских времен.