Чтение онлайн

Разумеется, это был Наполеон Бонапарт, который «изумил величием своего гения весь тогдашний мир; успокоил Францию, победил и усмирил несметных врагов ее, пролил реки обилия и богатства на свое отечество, озарил его блистательною славою, но недолго пользовался бескорыстным удивлением современников»11.

И ведь действительно, очень недолго: восторг и изумление довольно быстро прошли, особенно на фоне затеянной Наполеоном перекройки политической карты Европы и возвышения не только себя, но и членов своего многочисленного семейства. Ну а последней каплей в очернении его фигуры явилось убийство, похоже, действительно ни в чем не повинного герцога Энгиенского. Старая европейская аристократия реально испугалась – герцог был одним из них, кто будет следующий? И можно ли предвидеть, чего еще можно ожидать от этого корсиканского чудовища?

Что же касается Александра, то он возненавидел Наполеона, которого называл «исчадием ада» и «злым гением» революции совсем не за его «злодейства». Ему не давала покоя другая сторона этого явления: как мог этот безродный узурпатор посметь претендовать на роль его конкурента? Повторюсь, это про него он говорил: «Наполеон или я, я или он, но вместе мы не можем царствовать». Или вот еще его слова: «Рано или поздно один из нас должен уйти».

Когда в 1802 г. Наполеон объявил себя пожизненным консулом, Александр написал своему бывшему воспитателю и другу Лагарпу в ответном письме: «Я совершенно переменил мнение об этом человеке. Начиная с момента установления его пожизненного консульства, пелена спала: с этих пор дела идут все хуже и хуже. Он начал с того, что сам лишил себя наибольшей славы, которая может выпасть на долю человеку. Единственно, что ему оставалось, доказать, что действовал он без всякой личной выгоды, только ради счастья и славы своей родины, и оставаться верным Конституции, согласно которой он сам поклялся передать через десять лет свою власть. Вместо этого он предпочел по-обезьяньи скопировать у себя обычаи королевских дворов, и сейчас это один из самых великих тиранов, которых когда-либо производила история».

Много красивых слов – ну прямо борец за конституционные права и демократию во Франции. И, как я уже отмечал выше, Александра не столько волновали и задевали державные претензии корсиканца, сколько сильнейшим образом раздражало появление такого мощного конкурента. Именно поэтому им и была отведена Наполеону роль антигероя и антагониста.

Исходя из таких представлений, Александр изменил и политику России по отношению к Франции (до этого достаточно доброжелательную. Даже к просьбе Наполеона прислушались, сменив неугодного ему посла, англофила и грубияна, графа И.И. Моркова на потомственного дипломата П.Я. Убри).

Он не просто примкнул к следующей антифранцузской коалиции, а был одним из самых ярых ее организаторов. В августе 1804 г. (через пять месяцев после расстрела герцога Энгиенского) Министерству иностранных дел Франции вручили российскую ноту о разрыве дипломатических отношений. Убри поручение исполнил и покинул Париж в сентябре 1804 г. Одновременно из Санкт-Петербурга был выслан и французский представитель генерал Жозеф д’Эдувилль. В ответ на эти демарши Талейран (наверняка не без ведома Наполеона) и сочинил ту самую ноту протеста, которую мы уже упоминали, ну просто в душу плюнул нашему Императору.

А потом? Как весной 1805 г. все сначала выглядело великолепно для их коалиции (особенно на бумаге, где были расписаны все, казалось бы, согласованные планы войны). А чем кончилось? Разгромом при Аустерлице. И он оказался один, униженный, едва спасшийся, с уязвленным самолюбием – лучше про это вообще не вспоминать. Забыть и тщательно готовиться к встрече, понимая, что никакая мелочь не должна ее испортить, омрачить настроение Наполеона, начиная с состава сопровождения. Так как он представлял на переговорах проигравшую сторону, то должен быть предельно скромен. Небольшая личная свита (только шесть человек отправились с ним на плот) осталась ждать итогов на русском берегу (в ее составе больше всех нервничал и суетился король Пруссии Фридрих-Вильгельм III, тщетно надеющийся, что в последний момент, может, и его позовут, но увы), да непредставительный конвой – два полуэскадрона русской и прусской конной гвардии. Два берега – два итога войны. (Представьте их сравнение общим и крупным планом, какие кадры могли бы получиться.)

Наполеон, знавший, чего он хочет от этих переговоров, всячески подчеркивал их равноправие, даже к плоту высокие переговаривающиеся стороны должны были подплыть одновременно. Но сам осознанно прибыл чуть раньше, чтобы выступить в роли любезного хозяина и сразу захватить инициативу. Он встретил Александра прямо у выхода из барки и сразу, приобнимая его, увел на разговор тет-а-тет. Ни для кого из его свиты не была секретом цель такого начала – ошеломить и одновременно очаровать с первых минут и применить уже неоднократно отработанный ранее прием: смесью притворной искренности, показного добродушия и заманчивых обещаний максимально расположить собеседника к своей персоне и направить переговоры по нужному ему руслу. И вся эта тяжелая артиллерия была задействована для того, чтобы получить принципиальное согласие на будущий союз двух стран и сразу заложить его основы. Такой вот «идефикс», который уже давненько владел Наполеоном.

Он многое знал об Александре, иллюзий не строил. Но был уверен, что и военная сила, и вообще все психологические преимущества во время переговоров будут находиться только на его стороне. И ошибся, не смог предвидеть у того наличия скрытых козырей – в первую очередь, таланта к мимикрии, выработанного давно и доведенного до совершенства. С детства жизнь заставляла Сашу казаться именно таким, каким его хотели видеть в разных дворцовых группировках: постоянное лавирование между всесильной бабушкой, решившей лично заняться воспитанием своих внуков, и отцом. Правящая верхушка – окружение Екатерины Великой и беспомощная гатчинская оппозиция отца: они почти открыто ненавидели друг друга, а ему в обеих случаях приходилось притворяться и соответствовать ожиданиям.

Сейчас для Александра главное спасение заключалось в достижении такого мира, который бы в глазах его соотечественников не стал позорным для страны и лично для него и не поколебал бы его положение. У него уже был прецедент с неприятным обсуждением варианта условий мира, составленного Талейраном в Париже и поспешно подписанного все тем же Убри, но в итоге не ратифицированного Россией. Чтобы такая ситуация не повторилась, он был готов на все, в том числе и на союз с победителем, лишь бы тот его предложил.

Вот почему, отправляясь в шатер на встречу без свидетелей, он чувствовал себя достаточно подготовленным к разговору, считая, что вполне может надеяться на свои способности. Главное – сразу произвести на Наполеона положительное впечатление, не давать ему ворошить прошлое, соглашаться в главном, ну а детали потом можно будет поручить утрясать кому-то из окружения.

Как он задумывал, так и получилось. Обо всем принципиальном удалось договориться сразу и только отдельные детали будущего соглашения обсуждались потом во время продолжившихся личных бесед. Наполеон посчитал, что добился всего, чего хотел. И в итоге (ведь он не зря считался в Европе необыкновенно проницательным правителем и обладателем редкого дара искушения) самонадеянно решил, что полностью очаровал, раскусил и переиграл своего молодого недалекого партнера. И вообще – влюбил его в себя окончательно и бесповоротно!

Чтобы такое впечатление закрепить, Александр отправил специальное послание Савари, зная, что его содержание сразу попадет к Наполеону. Как бы поделился с ним своими личными впечатлениями о встрече: «Ни к кому я не чувствовал такой предубежденности, но после нашей беседы она рассыпалась как дым». Ну прямо действительно был реально очарован. (А на самом деле просто приготовил тому достойную «ответку» на обман Савари всего штаба их армии перед Аустерлицем. И очень грамотно «раскрыл душу».)

Зато некоторое время спустя в одном из откровенных писем своей любимой сестре Екатерине высказался искренне: «Бонапарт думает, что я дурак. Пусть и думает! Хорошо смеется тот, кто смеется последним».

В общем, Наполеон был так уверен в себе и в правильности своей идеи о союзе, что ему потребовалось целых два года, чтобы полностью разочароваться в фигуре своего предполагаемого главного соратника. Уже в ссылке на острове Святой Елены, возвращаясь к воспоминаниям о своих встречах с Александром, он написал: «Русский император – человек, стоящий бесконечно выше всех остальных монархов Европы. Он обладает умом, изяществом, образованием; он обольстителен». Ну а каким еще может быть в его глазах противник, сумевший в Тильзите обмануть его самого и потом продолжавший это делать, правда, начиная с Эрфурта, только с помощью предательства и двойной игры Талейрана. И правильный, но запоздалый вывод: «Но ему нельзя доверять: он неискренен, истинный византиец эпохи упадка этой империи. Северный Тальма (известный французский актер)». Что тут можно добавить – не он первый прозревает с запозданием. В России не зря существует поговорка: «Чтобы я был такой умный, как моя жена (вариант – теща) потом».