Чтение онлайн

Пребывание в Крейцлингенском санатории 14 января – 30 марта. Из заключения терапевта имеют место эндокринные нарушения. Невроз сам по себе выражен в навязчивых идеях, особенно в страхе стать толстой и позже в компульсивном желании есть много и без разбору. Позже к неврозу прибавилась циклотимия-депрессия о обострениями примерно раз в месяц и периодическими суицидальными идеями. Во время депрессий навязчивые мысли отходили на задний план. В клинике состояние Эллен улучшилось во время присутствия мужа, который благотворно влиял на нее. Вес постепенно дошел до 52 кг. Сильное чувство болезни, упадок психической энергии. Эллен всерьез жаждет смерти.

День ото дня в клинике происходят колебания настроения. Ест почти все, что предлагают, во время прогулок забывает о своем страдании. Позже начинаются суицидальные идеи, которые постепенно становятся более серьезными. Тема смерти проходит через всю жизнь Эллен, занимаясь верховой ездой она совершает легкомысленные трюки, если узнает о смерти подруг, завидует им. В детских домах посещала детей, больных скарлатиной, в надежде заболеть. Ее консультирует Блейлер. Исходя из анамнеза и собственных заключений, ей был поставлен диагноз «прогрессирующий шизофренический психоз». По прошествии некоторого времени, вес ее составил 47 кг (столько же сколько при поступлении). Она вела привычный для нее образ жизни.

После возвращения Эллен чувствует неспособность бороться с жизнью еще больше, чем в клинике. Симптомы обостряются, Эллен расстраивает отсутствие режима. Встреча с родными только обостряет течение болезни. На третий день пребывания дома она съедает много еды, впервые за 15 лет и действительно насыщается. Она гуляет с мужем, читает стихи, она в праздничном настроении, пишет письма. Вечером Эллен принимает смертельную дозу яда.

История болезни Лолы Фосс не столь популярна, как случай Эллен Вест, но не менее трагична. В возрасте двенадцати лет она перенесла серьезный приступ брюшного тифа с высокой температурой и должна была провести пятьдесят два дня в постели. В течение этого периода появились первые признаки состояния тревоги. Например, она отказывалась спать дома, потому что «это было недостаточно безопасно», и ночевала в доме бабушки.

В двадцать два Лола сопровождала свою мать в поездке на немецкий курорт с минеральными водами. Незадолго до отъезда она отказалась сесть на корабль, если из багажа не будет убрано определенное платье. Только после того, как ее желание было исполнено, она присоединилась к матери на корабле.

Для патологического мышления Лолы характерны изощренные навязчивости.

Она всегда поворачивала назад, когда видела джентльмена с такой тростью, т. к. в ней она «читала» следующее: «трость» по-испански = baston\ «on» наоборот = no\ «резина» по-испански – goma; первые две буквы в английском = «go». Вместе это равняется «no go», что означает «Don’t go on! Turn back!» (He ходи дальше! Поверни назад!). Каждый раз, когда она не подчинялась этому предостережению, с ней что-нибудь случалось. Когда у нее на душе было неспокойно и она видела кого-нибудь, подпирающего лицо рукой, она успокаивалась. Почему? «Рука» по-испански = mano (второй слог no)\ «лицо» по-испански = cara, что напоминало ей английское слово «care». Из этого она приходила к: «no care» (нет заботы), т. е. нет причин беспокоиться, или, по-испански, no cuidado. Любое слово, начинающееся с «car» в испанском или немецком (саre, carta, Kartoffel) и связанное с чем-то, что означает «нет» (nо), означает удачу. Все, что содержит слоги «si» («да» по-испански) или «ja» («да» по-немецки), подразумевает «да» на заданный внутренне вопрос: например, nar-iz (нос) – «is» это «si» наоборот; ore-ja (ухо); si-lla (стул); gold означает «go» и т. д.

Навязчивости сменяются бредом преследования – она почему-то боится медсестры. Это уже параноидная шизофрения, которая, по Бинсвангеру, характеризуется истощением здесь-бытия и наличием «экстравагантного идеала», то есть манерой «заходить слишком далеко». Это, как бы сказал Славой Жижек, «возвышенный объект идеологии».

Человеческое существование проецируется в измерениях широты и высоты1; оно не только движется вперед, но и поднимается вверх. Поэтому в обоих отношениях человеческое существование может слишком далеко зайти, стать экстравагантным. Если мы хотим понять антропологический смысл экстравагантности, нам следует отыскать то, что делает возможным превращение экзистенциального подъема в экстравагантный способ существования. Антропология никогда не может ограничивать свои исследования одним лишь только экзистенциальным направлением, а будучи, по сути, антропологической, всегда должна иметь перед собой общую структуру человеческого бытия. Поэтому основание этого перехода, или превращения экзистенциального подъема в экстравагантность с самого начала будет не просто рассматриваться как движение вверх, но пониматься как часть koinonia2, или единства других основных потенциальных возможностей человеческого существования. Как я пытался показать в другой работе3, экстравагантность фактически обусловливается определенной дисгармонией в отношении между подъемом вверх и движением вперед. Если такое отношение, в том случае, когда оно «удачно»4, называть «антропологически пропорциональным», тогда мы должны говорить об экстравагантности как о форме антропологической диспропорции, как о «несостоятельности» взаимоотношения между высотой и широтой в антропологическом смысле.

Восхождение человеческого существования вверх не следует понимать в рамках контекста его бытия-в-мире5, 6 и соответствующей его ориентации в пространстве и времени. Скорее его следует понимать в контексте бытия-вне-мира в смысле обретенной обители и вечного присутствия любви, где не существует ни «вверх» ни «вниз», ни «близко» ни «далеко», ни «ранее» ни «позднее». Если же, вопреки этому, человеческое существование, как имеющее пределы бытие, все-таки «остается» и «перенесенным» в плоскости высоты и ширины, тогда оно может «зайти слишком далеко» именно там, где оно покидает обитель любви с присушим ей измерением вечности и целиком погружается в «пространство и время». Ибо только там, где отсутствуют communio [2] любви и соmmunicatio [3] дружбы и где простое взаимодействие и общение с «другими» и со своим собственным Я становятся исключительным направлением нашего существования, только там высота и глубина, близость и отдаленность, настоящее и будущее могут иметь такое важное значение, что человеческое существование может зайти слишком далеко, может достичь конечной цели и сейчасности, откуда нет хода ни вперед ни назад. В таком случае мы говорим о переходе в экстравагантность. Это может быть экстравагантная «идея», идеология (идеологии экстравагантны по самой своей сути), экстравагантный идеал или «чувство», экстравагантное желание или замысел, экстравагантное притязание, мнение или точка зрения, простая «прихоть» или экстравагантный поступок или проступок. Во всех этих случаях «экстравагантность» обусловлена тем фактом, что Dasein «застряло» в одном определенном эмприческом местоположении [Er-Fahrung], когда оно уже не может, используя выражение Гофмансталя7, «свернуть свой лагерь», когда оно уже не может вырваться оттуда. Лишенное communio и communicatio, Dasein уже не может расширять, изменять или пересматривать свой «эмпирический горизонт» и остается привязанным к своей «узости», то есть четко ограниченной позиции. В этом отношении Dasein оказывается «застревающим» или упорствующим, но еще не экстравагантным [4] , ибо дополнительной предпосылкой экстравагантности выступает подъем Dasein на высоту большую, чем та, что соответствует широте его эмпирического и интеллектуального горизонта, то есть другими словами, непропорциональное соотношение высоты и широты.

Классическим примером этого из области психиатрии служит концепция Блейлера относительно определенного вида психического слабоумия как «диспропорции между стремлением и пониманием»; классическим примером из художественной литературы – строитель Сольнес Ибсена8, который «строит выше, чем может подняться» [5] . Однако эту диспропорцию между широтой и высотой ни в коем случае не следует понимать как отношение между конкретными «способностями» или характеристиками и менее всего как отношение между «интеллектом и потребностью в том, чтобы вызывать восхищение»; скорее мы должны искать антропологические предпосылки, делающие возможными такое непропорциональное соотношение. Мы не рассматриваем экстравагантность как нечто присущее отдельным группам (партиям, кликам, сектам и т. п.), которые явно воплощают односторонний набор «черт», «идентификационных характеристик». Поэтому в целом ее нельзя понимать как черту характера либо же некоего рода поддающееся определению психологическое, психопатологическое, социальное явление или «симптом». Скорее к ней следует подходить в ключе аналитики Dasein9 – то есть как к чему-то, требующему понимания в рамках общей структуры человеческого существования – короче говоря, как к антропологической, онтологической возможности. Только принимая такой подход, мы можем прийти к подлинному пониманию всей многообразной «симптоматики» экстравагантности. Только тогда мы сможем, к примеру, увидеть, каким образом и до какой степени можно проводить антропологическое различие между так называемыми (отнюдь не правильно) «экстравагантными идеями» маньяка10, «экстравагантными» («ненормальными», «странными») жестами, языком или действиями шизофреника11, и фобиями невротика – хотя мы и психопатологи, и обыватели, называем всех их «экстравагантными». По моему мнению, даже шизофреническое помешательство можно понять12, только если с самого начала признать его экзистенциальной формой экстравагантности. То же самое верно и по отношению к «массовым явлениям» экстравагантности.

Однако вернемся к экстравагантности, рассматриваемой как структурное смещение антропологических пропорций. Горизонталь, как смысловой вектор, «выход в широкий мир» – в большей мере соответствует «дискурсивности», опытному постижению «мира», осмыслению его и овладению им, «расширению поля зрения», расширению понимания, перспективы и открытости навстречу «разноголосице» внешнего и внутреннего «мира». Аналогичным образом, вертикаль, как смысловой вектор – подъем вверх – в большей мере соответствует желанию преодолевать «земное притяжение», подняться над «тревогами земными» и давлением, а также желанию обрести открывающуюся «с большей высоты» перспективу, «возвышенный взгляд на вещи», как выражается Ибсен, – точку зрения, позволяющую человеку формировать, подчинять себе или, одним словом, использовать «познанное». Такое освоение мира в плане становления и реализации самости означает выбор самого себя. Выбор, будь то отдельного действия или же дела всей жизни, предполагает подъем или самовозвышение над конкретной земной ситуацией, а следовательно, над сферой знаемого и видимого. Но что означает это «над»? [6] Как красноречиво описано у Ницше в предисловии к произведению «Человеческое, слишком человеческое», это не означает «кругосветного плавания» искателя приключений, то есть земных переживаний; скорее это означает напряженное и многотрудное восхождение по «ступеням лестницы» проблемы оценивания [7] , то есть определение порядка предпочтения.

Таким образом, подъем вверх – это не просто познание своего пути, знание в смысле опыта, кроме того, он подразумевает «обретение собственной позиции», выбор самого себя в смысле самореализации или достижения зрелости. Однако мы должны быть осторожны и не путать этот подъем вверх с собственно волей, в смысле психологического разграничения понимания, чувства и воли [8] . Скорее мы должны понимать (как намекает термин Блейлера «стремление»), что при подъеме человек, увлекаемый ввысь («на крыльях» страстей, желаний, настроений, а в конечном счете «фантазии», воображения), плавно переходит к решительному [9] «выбору позиции». Тем не менее антропологически мы должны четко проводить различие между определяющим настрой состоянием влекомости желаниями, идеями, идеалами и напряженным, многотрудным действием подъема по «ступенькам лестницы», позволяющего сравнивать эти желания, идеи и идеалы друг с другом в жизни, искусстве, философии и науке, переводить их в слова и деяния.

Эта концепция проливает свет на диспропорцию высоты – широты, лежащую в основе самой возможности «маниакальной идеации». Мы скоро увидим, что эта форма диспропорции настолько отличается от лежащей в основе экстравагантности, что мы даже не можем говорить о ней как об «экстравагантной идеации», но скорее, как о «полете идей» (термин, также используемый в психопатологии). Диспропорция высоты – широты присущая тому типу бытия-в-мире, который выражается в полете идей, отлична от той, примером которой служит экстравагантность. В первом случае диспропорция заключается в том, что вместо продвижения вперед размеренным шагом происходит скачок «в бесконечное». Горизонт, или поле видения «безгранично расширяется», но в то же время подъем вверх остается исключительно «vol imaginaire», влекомостью на крыльях желаний и «фантазий». В результате невозможно ни общее видение, как эмпирическая мудрость, ни проникновение в проблемную структуру конкретной ситуации (подъем в своей основе – это одновременно и проникновение, так как altitudo, по существу, относится как к высоте, так и к глубине), ни, таким образом, какая бы то ни было решительная позиция. Эта диспропорция высоты – широты уходит своими корнями в «чрезмерное» расширение рамок маниакального мира, с его всепроникающей изменчивостью; чрезмерное именно в том, что сфера подлинного одновременно подвергается процессу «уравнивания»13, 14. Под «подлинным» мы подразумеваем те высоты (или глубины), которые могут быть достигнуты, только если Dasein пройдет через многотрудный процесс собственного выбора и созревания. С точки зрения аналитики существования, о диспропорции, наблюдающейся в образе жизни человека, страдающего манией, можно говорить как об «изменчивости». Это означает невозможность достижения подлинно устойчивой позиции на «лестнице» человеческих проблем, а значит, кроме того, невозможность подлинного принятия решения, действия и достижения зрелости. Обособленный от любовного communio и от подлинного communicatio, слишком далеко и стремительно увлекаемый вперед и возносимый вверх, страдающий манией человек парит в иллюзорных высотах, где он не может занять позицию или принять «самостоятельное» решение. В этих «нереальных» высотах любовь и дружба теряют свою силу. Человеческое общение низводится до уровня психотерапии.

Экстравагантность, присущая шизоидной психопатологической личности, и бесчисленные формы шизофренического бытия-в-мире совершенно отличны15. Здесь антропологическая диспропорция уже не уходит корнями в чрезмерность широты («скачков») и высот чистого vol imaginaire, превосходящих (подлинные) высоты «принятия решения». Она обусловлена чрезмерной высотой решения, которая превосходит широту «опыта». Временно абстрагируясь от существенного различия между психопатическим шизоидом и шизофреником, мы можем сказать, что их способ «заходить слишком далеко» отличает их от людей, страдающих манией, именно в том; что они не уносятся в «иллюзорную высь» оптимистических настроений: они в одиночку, «не обращаясь к опыту», поднимаются на некую конкретную ступеньку «лестницы человеческих проблем» и остаются там. Высота этого подъема вверх не имеет никакого отношения к широте или узости и непоколебимости опытного горизонта («опыт» понимается здесь в самом широком смысле, то есть как «дискурсивность»16 как таковая). Здесь экстравагантность означает нечто большее, чем просто «остановленность», так как предполагается не просто невозможность эмпирического продвижения вперед, а скорее жесткая привязанность или зависимость от конкретного уровня или ступени человеческого опыта (Problematik). В этом случае широта изменчивости человеческой «иерархии высот» понимается, по существу, неправильно и одна конкретная идея или идеология становится навязчивой или абсолютизируется. В той мере, в какой «опыт» еще осознается, он не оценивается или не используется в собственных интересах, ибо его «смысл» установлен непоколебимо. Таким образом, экстравагантность означает «абсолютизацию» одного-единственного решения. Кроме того, такая «абсолютизация» возможна только там, где Dasein «в безысходности» изгоняется из обители и вечного измерения любви и дружбы, и в силу этого уже не знает или не ощущает «относительности» «верха» и «низа», очевидной на фоне неоспоримой веры в Бытие (Sein), несомненной онтологической защищенности. Это отлучение от бытийной защищенности и от общения или взаимодействия с другими, а значит – от сомнений и поправок, возможных только в ходе такого общения. Таким образом, замкнутый на сообщение или взаимодействие исключительно в себе такой процесс может лишь «истощать себя» до тех пор, пока не превратится в простое лицезрение медузоподобной, психотически жестко фиксированной проблемы, идеала или «ничтойной тревоги»17. В результате освобождение из экстравагантной позиции становится возможным лишь посредством «посторонней помощи», как спасение альпиниста, слишком высоко поднявшегося по отвесной скале [10] .