Чтение онлайн

Было совершенно особое время. Туда набирали беспризорников. Были, например, дети белогвардейцев, которые отстали от каких-то составов, их подбирали на станциях и в подворотнях (за что Дзержинского хвалили, и правильно хвалили), там были дети репрессированных. И вот в эту же школу, куда привозили вшивых беспризорников, отдавали своих деток партийные руководители. Там, например, учился Филька Ксенофонтов, будущий комсомольский вождь, которого посадят в 37-м году.

Потом Филька устроил туда же свою сестрицу Райку (рыжую, курносую), которая была абсолютно неграмотна и к тому же ленива. И когда её ругали, она говорила: «Я всё Филе скажу и вобше иголку проглону». Это была Райка. Насчёт Фили мои родители говорили, что это был редкостно талантливый человек. За что его убили, так и не поняли.

Ксенофонтов Филипп Алексеевич (1903-1938), общественный деятель. Осенью 1918 был одним из организаторов союза учащихся – коммунистов «III Интернационал» в первой пролетарской школе им. К. Маркса в Симбирске. В том же году вступил в ряды Коммунистической партии. В 1919 принимал активное участие в создании губернской организации РКСМ. В 1919-1920 – секретарь, отв. Секретарь губкома комсомола, редактор газеты, а затем журнала «Юный пролетарий» – органов губкома РКСМ. В последующие годы находился на редакторской и партийной работе в разных городах страны. В 1938 расстрелян в связи с обвинением в принадлежности к троцкистско-зиновьевскому блоку.

Л.М. Константинова.

Ульяновская-Симбирская энциклопедия, том I, 2000 г.

– В этой школе-коммуне учился какой-то родственник Свердлова. Папа говорил, что мальчишка замечательно играл в шахматы.

Папа преподавал историю, географию, а когда приняли Конституцию – преподавал и её (был такой предмет). И помню две строчки из его стихов: «Хорошо, что теперь померла Конституция и не надо сдавать нам немедля зачёт».

Была такая девчонка по фамилии Хелло, у неё отец был белый офицер, скрывал это и был репрессирован. Она в восьмом классе сказала моему отцу: «Сергей Палыч! Мы боимся вам говорить, как мы вас любим. Потому что мы же все дети репрессированных, скажут, что и вы виноваты!»

Была хорошенькая, стройная девочка Алька Бойчук. Тогда на праздниках делали гимнастические пирамиды. И вот тоненькая длинная Аля забиралась на самый верх и громко говорила: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» А отец у неё в это время сидел.

Как-то раз директриса упрекнула папу, что у него меньше всех было народу на родительском собрании. Он разводит руками и хорошо поставленным голосом говорит: «Марья Степановна! Так у меня же все дети – ни отца, ни матери, тётка из жалости родила…»

У папы была собака, приблудилась к нему, он её подкармливал. Потом кормить её стало нечем. А ребята голодали. Он привёл собаку в школу своим ученикам, они были очень ему благодарны, они её сожрали.

23 июня 1997 года. Наталья Сергеевна – А.С. Бутурлину в Подмосковье.

(…) В ночь на 13-е позвонила подруга и бывший ученик из Москвы и сказали о смерти Б.Ш. Окуджавы. На меня обрушилось настоящее горе – смерть близкого, родного по духу, любимого человека. Этой любви уже около сорока лет, с каждым годом всё больше его понимала – и ошибки тоже. Как всегда бывает при истинной любви – она соединяется с Верой и Надеждой. Всегда верила в его не просто порядочность, а в то, что он сам провозгласил: в его совесть, благородство и достоинство. И всегда надеялась, что пусть не стихи и проза, а хотя бы песни завоюют и облагородят сердца нового поколения – боюсь, что надежда, увы, не сбылась.

Его ностальгически любили родные «шестидесятники», о большинстве которых можно было сказать: «другие ему изменили и продали шпагу свою». Но оплакивали – и себя ведь отчасти. И приличные люди из правительства пришли попрощаться. А у меня всё не проходит боль – я никому не говорю, ещё подумают: «устраивает истерику – обожаемый бард умер».

Правда, смерть отняла любимого барда, поэта, интересного прозаика – отняла у многих. Для меня он был чем-то неизмеримо б'oльшим. И ещё – с ним навсегда ушло моё время – согласитесь, я ведь не типична для своего поколения – тех старушек, которые таскаются на ампиловские митинги с портретом усатого палача на груди.

В своё время – после ХХ съезда – я очень естественно вписалась в нишу с теми, кого потом назвали «шестидесятниками» и лучшим из которых был Булат Шалвович.

Я пишу Вам об этом так длинно, чтобы объяснить, почему же мне так скверно (…)

Моё горе перешло в тихую грусть после сна, в котором я вела довольно долгую беседу с Б.Ш., где он меня уговаривал не мучаться и объяснил, почему должен был уйти: «Понимаете, время кончилось. Пора». Вот бы Фрейду рассказать…

Но во время передачи, посвящённой Окуджаве, плакала.

Спасибо, что подробно написали о нём, счастливый Вы человек, что видели его близко и всяким. Я ведь тоже его любила – всякого. Я всё вспоминаю его «Пора» из сна. Умерли, погибли, неузнаваемо изменились любимые мои «шестидесятники» – недавно повторяли фильм про них – старый, Виноградова. Нет Шукшина, Высоцкого, Шпаликова, О. Даля. Во что превратился О. Табаков, каким исписавшимся монстром стал А. Вознесенский, противно-манерной молодящейся старушкой стала красавица Белла – тогда наивно-романтичная, ныне – со следами «не былой красоты на лице», а всех мыслимых пороков. И ведь словечка в простоте не скажет, всё с ужимкой. Господи, прости, ну что я на неё бедную накинулась?!

Просто мне вдруг стало неуютно жить не в моём времени. Уж на что Солженицын был шире всякого времени, а достал его инфаркт – сейчас и в России, а не в тихом Вермонте. Господи, да почему же не назвать площадь или проспект именем Солженицына при его жизни?

(…) Наша припрезидентская молодёжь мне, в общем, приятна, но светлых надежд не внушает. Именно оттого, что они и впрямь «чтут уголовный кодекс», наверное, но насчёт моральных установок – большие сомнения. Вы ведь тоже об этом пишите в своём отклике на статью в «Известиях». Но среди зверинца Думы молодые и симпатичные Немцов и Сысуев – просто отрада для глаза. А Сысуев ещё и бардовские песни хорошо поёт. И все-равно – из другого времени. Гайдар – из «своего»… Не говоря уж о С.А. Ковалёве – этот из «праведников». Только его не видно и не слышно.

И не столько власть отталкивает интеллигентных, честных и праведных, а народ – то ли это слово в кавычках писать, то ли без. О «людях холопского звания» написал Некрасов: «Чем тяжелей наказание, тем им милей господа». Уж очень их много, жаждущих «сильной руки». А способность к забвению – феноменальная! А зависть – патологическая! А полная неспособность к раскаянию… И это всё – у родного народа. И я перечислила только те качества, которых, к счастью, нет у меня, а сколько общих, увы, не лучших черт…

Опять меня занесло в высокие сферы. А надо просто жить и радоваться лету, солнышку, тому, что скоро приедет из Москвы любимый ученик, что на днях начну читать «Исторические силуэты» Кизеветтера (…)

– 1919-й год. Маруся заболела тифом. А поскольку питание было отвратительное, она просто заболела скоротечной чахоткой. И умерла в несколько месяцев – даже полугода не прошло. В таких случаях говорят: сгорела.

Мой старший брат Вадька родился в 1920 году, в марте месяце. Маруся умерла в 21-м. А в 1923-м папа женился на моей маме, учительнице Александре Фёдоровне Благовидовой.