Чтение онлайн

Высоко образованный европеизированный японец сумел сохранить типично азиатскую деликатность и подчеркнутую, иногда казавшуюся чрезмерной, вежливость.

Как-то раз, когда по окончании съемок Хильда покидала студию в сопровождении своего нового венгерского друга, у входа их поджидал Окура, который преподнес ей огромный букет чайных роз. Хильда ахнула:

— Вот это да! А вы не разоритесь?

— Для меня это просто маленькое удовольствие.

— Интересно, как тогда выглядит большое? Спасибо, господин…

— Хироси. Доктор Хироси Окура, мой друг, — поспешил представить его Мадьяр.

— Спасибо, очень мило с вашей стороны, доктор Окура.

Коротышка-японец производил несколько комичное впечатление в солидном, высоком цилиндре и белом шелковом кашне. Его соотечественники вообще питали странное пристрастие к этим двум предметам туалета. То ли они надеялись, что цилиндры помогут им выглядеть повыше, то ли таким образом демонстрировали свою открытость к западному миру. Что касается белых шелковых кашне… Кто знает, может быть, они видели слишком много американских фильмов о крепко пьющих миллиардерах.

Японец робко проговорил:

— Не сочтите, пожалуйста, мое приглашение за дерзость, но… не согласитесь ли вы поужинать со мной? Вам знакома японская кухня? Прошу вас, не отказывайте. Наш общий венгерский друг, надеюсь, составит нам компанию…

Вот уж нет! Знаю я этот японский номер с холодной сырой рыбой и теплым саке! — наотрез отказался Иштван Келети и продолжил: — Только тот, кто вскормлен венгерской кухней, способен понять, насколько мне чужда ваша. К тому же, у меня встреча с очень милыми ребятками…

И поскольку Хильда выказывала очевидные признаки колебания, добавил:

— Соглашайся, девочка, ты не имеешь представления, какие японцы упорные, когда им что-нибудь втемяшится. Особенно, если это касается войны или ужина в японском ресторане.

В конце концов Хильда поддалась на настойчивые уговоры низенького человечка в круглых очках с толстыми стеклами, из-за которых он всегда выглядел несколько удивленным.

Она впервые в жизни попала в японский ресторан, и все вокруг ей казалось удивительным и необычным: и присевшая на корточки служанка, подававшая горячие мохнатые полотенца, и еще одна, опустившаяся на колени, как жрица в храме, — она разливала чай и протягивала пиалы с горячим ароматным напитком. И палочки из красного дерева, которыми доктор Хироси Окура учил ее пользоваться, и ритуальная деликатность, с которой он наливал ей из кувшинчика теплое саке.

Хильда пила, кашляла и смеялась до слез. Как хорошая ученица, она следила за руками японца и пыталась копировать его движения, досадуя, когда ей не удавалась удержать кусочки овощей или рыбы между двумя непослушными палочками.

Стены их отдельного кабинета представляли собой экраны из натянутой на лакированные деревянные рамы рисовой бумаги изумительной белизны, сквозь которые лился мягкий свет. Свою обувь они оставили у порога, и сидели на шелковых подушечках, опустив ноги в глубокую нишу под столом — специальное изобретение для привыкших к стульям европейцев.

— Вам доводилось бывать в Японии? — спросил Окура.

Она молча покачала головой: нет, где там.

— В таком случае, наверно, вам здесь все чуждо и необычно.

— У меня такое чувство, будто я попала в какой-то вымышленный, нереальный мир, сотканный из света. Может быть, это из-за вашего теплого напитка…

— Саке.

— Да, может, это саке виновато. Я как бы плыву в легком тумане, несомая белыми ветрами…

— Да это же совершенно в японском стиле! — восторженно воскликнул Хироси. — «Несомая белыми ветрами…» Вот вы и приобщились!

— Неужели? Скажите что-нибудь по-японски.

Хироси Окура пристально взглянул на нее сквозь толстые стекла круглых очков. Задумался, потом продекламировал что-то благозвучное, но абсолютно непонятное.

— И что же это значит?

Японец отвел взгляд от Хильды и тихо заговорил, не отрывая близоруких глаз от чашечки саке, словно на дне ее было что-то написано:

— Твоя рука меня ласкала, как белый ветерок… Но только в грезах, что упорхнули, как белый ветерок… Одиноко среди ветвей льет слезы белый ветерок…

— Очень красиво. Кто же автор?

Хироси застенчиво улыбнулся:

— Это я сейчас сымпровизировал.

— Говорят, что врачи часто становятся поэтами.

— Грустными поэтами. Но и поэты часто способны исцелять… страждущие души…

— По-моему, вы чересчур скромны. Словно сельский учитель. Расскажите немного о себе.

Доктор Окура пожал плечами:

— Сельский учитель?… Что ж, это уважаемые люди. Я — ветерок с дальнего моря. Японец, учился в Америке, практикую в Париже. Вроде бесплодного дерева, пересаженного на чужую почву… Родители живут на Окинаве. Отец тоже врач и тоже учился во Франции. Собираюсь работать у него в клинике… Он замечательный человек, профессор Сантоку Окура. Это по его настоянию я приехал на специализацию во Францию, поскольку отец твердо верит в Вольтера и Огюста Ренуара, а не в военные доктрины. А теперь ваша очередь. Я даже не знаю, как вас по-настоящему зовут.

— Браун. Хильда Браун. Я из Германии…

— Собираетесь осесть в Париже? Или вернетесь на родину?

Ни то, ни другое. Дорога назад закрыта, а Париж…

Значит, вы в пути… И куда же?

В никуда…

Японец не сводил с нее глаз, ожидая продолжения. Но она упорно молчала. Наконец он сказал:

— Значит, вы — пассажирка в никуда. Пожалуй, мы все туда направляемся. И что потом?

— Это все. Остальное — детали пейзажа.

Он поднял маленькую фарфоровую чашечку саке:

— Кампай, Хильда-сан. За ваше здоровье!

— Кампай, Хироси-сан. И за ваше!

Сколь бы непрактичным и отрешенным от реального мира ни был Теодор Вайсберг, он все же понимал, в какую гигантскую, почти непреодолимую ловушку угодили немецкие евреи, жившие в новых границах Третьего рейха. Мир решил во что бы то ни стало разрешить накопившиеся проблемы военными средствами, и чем более неотвратимой была грядущая катастрофа, тем труднее было получить визу даже на временное пребывание в других странах. Многие евреи — преимущественно, представители научной, артистической или политической элиты — вовремя уловили и правильно истолковали первые признаки надвигавшейся трагедии. И покинули Германию до того, как под носом у остальных захлопнулись двери иностранных консульств, как западных, так и советского. Однако неизмеримо больше было тех, кто, вопреки очевидному варварству нацистов, наивно верил, что те долго у власти не продержатся. А потом разразилось безумие Хрустальной ночи…

Еще сложнее обстояло дело с малыми мира сего — а они составляли огромное большинство: с теми обыкновенными людьми, у которых не было ни средств, ни родственников за границей, готовых приютить их на первое время, ни храбрости, нужной для того, чтобы решиться на роковой шаг, бросить все и порвать с привычным существованием. Они малодушно надеялись, что кривая куда-нибудь да вывезет, и утешались хрупкой надеждой на то, что раз речь идет о такой массе людей, выход из положения все же будет найден.