Чтение онлайн

Что ж, военный комиссар был прав. Еще в апреле 1940-го гитлеровцы быстро и без особых затруднений захватили Данию, Голландию, Норвегию, Люксембург и Бельгию. Предстоял разгром Франции.

Надежда на то, что бронированные колонны Гудериана забуксуют, наткнувшись на оборонительную линию Мажино, рухнула, как песочный замок. Все разговоры про ее абсолютную неприступность, про невозможность ее прорыва, оказались пустой иллюзией и пропагандистским туманом. Гитлеровские части даже не пытались атаковать ее железобетонные укрепления. Не теряя времени, они просто обошли линию Мажино через Арденны и вступили на территорию Франции с той же легкостью, с которой нагретый нож проникает в масло.

Достопочтенный представитель туманного Альбиона, сэр Чарльз Уошборн, был общепризнанным дуайеном Международной концессии. Свои молодые годы он провел в джентльменских клубах Лондона и на охотничьих угодьях Индии и Африки, став позже порученцем вице-короля Индии в Пенджабе. Он все еще был по-военному подтянут и представителен: с тронутыми серебром висками и могучими, закрученными кверху усами. Не предложив делегации из Хонкю сесть и не встав из-за своего письменного стола, он выслушал просителей с вежливым равнодушием, а потом проинформировал их, что английская администрация в принципе не вмешивается в китайские коммунальные дела. Да и речь, судя по всему, идет о какой-то ребячьей выходке, стоит ли придавать ей такое уж серьезное значение? Что, кстати, навредило бы самой еврейской общине, приведя к конфликту с коренным населением. Тем более, что влиятельные «багдади», насколько сэр Чарльз знает, относятся к своим немецким соплеменникам без особого восторга, не правда ли? Как к бедным родственникам, заявившимся без приглашения на семейный праздник. В нынешней деликатной политической обстановке в Шанхае, продолжал он, наиболее разумным ходом для еврейского сообщества было бы обратиться непосредственно к барону Оттомару фон Дамбаху. Господам, должно быть, известно, что Англия в данный момент находится с Германией в состоянии войны, так что нигде за рубежом англичане, увы, официальных связей с представителями Рейха не поддерживают. Сэр Чарльз Уошборн демонстративно достал карманные часы, взглянул на них и завершил беседу на бодрой, почти веселой ноте: «Мне было очень приятно, господа. Надеюсь…» и так далее.

Все эти отповеди были им прочитаны во время прежних экспедиций к вершинам местной власти. Перед еврейской общиной в Хонкю стояла масса нерешенных проблем — точнее, почти двадцать тысяч. Именно столько беженцев от нацизма поселилось в этом районе города в последнее время, и пока что все попытки хотя бы одну из них разрешить по официальным каналам заканчивались неудачей. Теперь выходило, что в шанхайском хитросплетении местных и международных органов власти жалобы на действия нацистов следовало адресовать самим нацистам.

Такое стечение обстоятельств и привело к тому, что трое посланцев общины — раввин, хирург и скрипач — отправлялись сегодня под охраной профессионального карманника прямо в пасть к волку: с визитом к самому барону фон Дамбаху.

…Сияющая витринами европейских магазинов, ресторанов, офисов и банков набережная Вайтань показалась маленькой делегации напрочь забытым видением из прошлого. Вдоль нее катился безбрежный поток автомобилей, велосипедов и рикш, который регулировали полицейские-сикхи в белых перчатках и тюрбанах на голове. Всего на расстоянии вытянутой руки от них был целый мир, не имевший ничего общего с Хонкю… С таким же успехом можно было протягивать руки к луне.

Добравшись до фешенебельной Нанкинской улицы с ее ювелирными магазинами, отелями, модными салонами, венской кондитерской, баварской пивной и ночными клубами, с блеском витрин, которые ничем не уступали лондонским, с красными автобусами и желтыми такси, нашей троице пришлось остановиться, чтобы перевести дух. В стороне от них прислонился к уличному фонарю терпеливый Шломо.

Мимо бодро промаршировала под свои заунывные волынки шотландская рота почетного караула: по-видимому, в порту то ли встречали, то ли провожали какую-то важную птицу. Рослые, уверенные в себе парни в клетчатых килтах убедительно символизировали надменное величие Британии.

Все трое молча закурили, и каждый из них знал, о чем в этот момент думают другие — об ином мире по ту сторону реки, откуда они только что ненадолго выбрались, как заключенные, которым пожалован короткий отпуск. Тот мир был погружен в унизительную нищету и невообразимые страдания, но теперь они безвозвратно принадлежали ему, и в него, в его липкий, тягучий смрад им очень скоро предстояло вернуться.

…Официальное представительство Третьего рейха располагалось недалеко от ипподрома, в центре уютного немецкого квартала. Ослепительно белый, будто выстроенный из рафинада, двухэтажный коттедж скорее французского, чем обычного для этих мест английского колониального стиля, стоял в глубине ухоженного парка. Два боковых крыла с высокими окнами как бы обнимали аккуратно подстриженный газон, в центре которого высился флагшток с лениво повисшим в безветрии красным — но со свастикой — знаменем. Прямо позади резиденции, на Грэйт-Уэстерн Роуд помещалась элитная немецкая школа, в которую пять лет тому назад перестали принимать еврейских детей: в том числе и тех, чьи родители могли себе позволить непомерно высокую плату за обучение.

Воздух был холоден, свеж и промыт недавним дождем (уже наступил сезон муссонов), он был пропитан запахом свежескошенной травы и цветущего жасмина. Очевидно, даже природа по эту сторону реки была более ясной и приветливой.

О том, что этот клочок земли принадлежал Германии, недвусмысленно свидетельствовали двое облаченных в форму полицейских перед ажурными воротами из кованого железа. Они как братья-близнецы походили на тех, что в тысячах километров отсюда охраняли Рейхстаг в Берлине. Уже почти ступив на территорию Рейха, Теодор Вайсберг вдруг заметил топтавшегося на углу Шломо и поманил его пальцем. Тот вздрогнул, заозирался и, когда убедился, что жест относится именно к нему, выплюнул соломинку, которую грыз, и резво подбежал, всем своим видом выражая готовность к услугам.

Скрипач мягко пожурил его:

— Опять ты тащишься за нами, Шломо. Ведь я же просил — перестань!

Толстый коротышка шмыгнул носом, помолчал, потоптался на месте и виновато бормотнул:

— Стерегу.

— Кого ты стережешь? От чего?

Шломо пошарил в недрах своего потрепанного, тесноватого для его порядочного брюха пальтишка, выудил оттуда бумажник и протянул его Вайсбергу все с тем же виноватым выражением лица:

— Это ваш, господин Вайсберг. Вы не заметили, как какой-то плоскомордый тип увел его у вас еще в Хонкю. Правда, он тоже не заметил, что у него за спиной был я.

Очевидно, здесь имело место столкновение двух школ, азиатской и европейской. Пока что результат был один-ноль в пользу европейских карманников.

Ребе Лео и профессор так и прыснули, а Теодор сконфуженно убрал бумажник и тихо пробормотал что-то, отдаленно напоминавшее извинение.

В этот субботний полдень у Теодора Вайсберга были все основания для подавленного настроения и кислой физиономии. Сегодня Элизабет потребовала серьезного разговора наедине, так что ранним утром он не отправился на поиски работы, как это делал каждый Божий день. Разумеется, речь не шла о работе, которая отвечала бы его квалификации и способностям и приносила бы удовлетворение. В Шанхае он мог рассчитывать лишь на какую-то случайную поденщину за полдоллара, вроде мытья автомобилей или вылизывания тротуара перед одним из дорогущих магазинов в Концессии. Что же касается классической музыки — области, в которой Вайсберг был общепризнанной величиной, то она вообще никак не фигурировала среди возможностей. Она перестала кого-либо здесь интересовать с самого начала японской интервенции, т. е. платить за нее стало некому. Рассказывали, что во Френчтауне некогда имелся приличный камерный оркестр, но Франция объявила всеобщую мобилизацию и многим музыкантам пришлось вернуться на родину, в результате чего оркестр распался. Незадолго до бомбежек и последовавшей за ними японской оккупации здесь гостил оркестр Пекинской филармонии — приличный, хотя и не блиставший звездами первой величины коллектив. На этом все кончилось — оккупированный Шанхай стал по-кабацки бездуховным городом, готовым платить только за пустые забавы. Были еще ресторанные оркестры, главным образом в больших дорогих отелях с дансингами, но и там толпы музыкантов ловили любой шанс занять редко освобождавшееся место перед пюпитром. Причем местных, азиатских музыкантов среди безработных было гораздо больше, и нанимали их более охотно, поскольку те соглашались на значительно меньшую оплату. Теодор, конечно, был общепризнанным виртуозом, но хозяев заведений, особенно китайцев, не интересовало, чем ты славился в Европе. Кроме того, среди талантов Вайсберга начисто отсутствовала способность адаптироваться к новым условиям, столь отличным от тех, в которых он некогда пожинал успехи. Ему претило лабать румбу под стук вилок и ножей и крики подвыпивших гуляк.

Его коллеги-музыканты, занятые, как и он, мелкой поденной работой в почти безнадежной битве за кусок хлеба, предложили собираться по вечерам и играть, однако реализация их идеи тоже оказалась ему не по плечу. Так что эту задачу взвалил на себя Симон Циннер, которому пришлось навсегда расстаться со своей любимой флейтой из-за того, что его изувеченные в Дахау пальцы срослись неправильно. Симон оказался классным организатором: днем бывший флейтист мыл посуду на кухне одного из больших отелей в Концессии, но по вечерам во вторник и четверг ему удавалось — ценой невероятных усилий и упорства — собирать коллег на очередную репетицию. Люди возвращались в Хонкю изнуренные, без всякой охоты музицировать, но упрямая настойчивость бывшего флейтиста превозмогла их апатию. Постепенно репетиции вошли в привычку, превратились в ритуал, который вносил немного разнообразия в их серое бытие, возвращал музыкантам забытые волнения и радости. Первый публичный концерт в полуразрушенном цеху завода металлоконструкций был приурочен к завершению еврейского праздника Йом Кипур. Люди плакали, когда Теодор Вайсберг срывающимся от волнения голосом объявил о рождении Шанхайского филиала Дрезденской академической филармонии. Первый ряд, куда усаживали почетных гостей, отвели монахиням ордена кармелиток, среди которых были и «коллеги» из их духового оркестра. И уж конечно там была светившаяся гордостью за своих подопечных беженцев мать Антония. Этот концерт свидетельствовал, что жизнь впавших в отчаяние людей начинает входить в нормальную колею.

Дирижером и первой скрипкой, разумеется, был Теодор Вайсберг. Исполнение Концерта для скрипки с оркестром Чайковского прошло, как написали бы газеты, «с бешеным успехом». Опять были слезы — на этот раз слезы радости — и долго не стихавшие аплодисменты: публика была безмерно благодарна за возможность хотя бы на час отрешиться от своих шанхайских забот. Этим, однако, и исчерпывался потенциал Теодора Вайсберга по преодолению тех невиданных ранее трудностей, с которыми жизнь сталкивала беженцев каждый Божий день. Чего никто не сказал бы о его жене Элизабет.