Чтение онлайн

Гуляка не обратил никакого внимания на эту умилительную сцену, ибо он только что одержал победу. И во все горло запел свою любимую песню о своей любимой голубке:

Продолжаю рассматривать снимки из коллекции Костаки.

Играет гарнизонный духовой оркестр, тот самый, в присутствии которого закладывались основы новой кооперативной жизни на селе. Во всю ширину перрона натянут транспарант: В добрый путь! Счастья вам на вашей новой родине!

Из окон вагонов высунулись евреи — счастливые и заплаканные. Они размахивают болгарскими трехцветными флажками, красными флажками с серпом и молотом Всемирного братства и равенства и бело-голубыми со звездой Давида.

Соседки, роняя слезы, протягивают им в окна пироги и бутыли с вином и водой на дорогу, на всю долгую дорогу, которая началась в далеком Толедо, привела в Пловдив, а сейчас уводит отсюда — через море, к теплым берегам Иудеи.

Поцелуи и слезы.

Вот такие фотографии я увидел у старого грека.

Раввин Менаше Леви троекратно расцеловался с батюшкой Исаем и сказал:

— Прощай, батюшка Исай, прости, если что не так.

— И ты прости, сын Давида, если невольно согрешил супротив тебя!

Раввин засмеялся.

— Предадим все забвению, отец Исай! Сколько раз мы резались с тобой в нарды да в карты. На прощанье скажу тебе одно: ты часто мухлевал, да и вообще в этих играх ни бельмеса не разумеешь!

— Тогда и я тебе скажу, ребе, хитрый ты старый еврей! Сколько анисовки мы с тобой выпили у Зульфии-ханум, сколько миндаля сгрызли, только я нравился ей больше!

— Пусть будет так, и хвала тебе, Исай!

— И тебе хвала, Менаше! Пусть удача тебе сопутствует, будьте благословенны на святой Иерусалимской земле! Будь всегда здоров! Поцелуй от меня свою жену Сару, жемчужину в твоей короне!

Не знаю, разделял ли раввин это мнение, была у него и другая жемчужина, однако он промолчал. И снова они трижды, по православному, расцеловались.

Она пришла попрощаться.

Завтра у меня последняя возможность воспользоваться поездом из Софии в Лозанну и оттуда — в Мадрид. В понедельник мне предстоит начать цикл лекций о ранневизантийском христианстве, схизмах и взаимной нетерпимости между восточной ветвью православия и западной римско-католической церковью, а также о трагической судьбе друга болгар папы Формозы Портуенского.

Этот вопрос почему-то всегда меня волновал — странная дружба между Ватиканским послом для особых поручений Формозой Портуенским, тогда еще епископом, и Борисом-Михаилом, последним болгарским языческим ханом, первым христианским князем [21] . Именно через эту дружбу проходит трудноуловимая граница соперничества между византийским православием и римско-католической церковью, которую болгары не раз переходили то в одном, то в другом направлении. Может быть, этим и объясняется их двойственная, колеблющаяся историческая судьба — телом быть обреченными Востоку, но душой стремиться к Западу.

Вряд ли можно придумать более глупое занятие, чем рассказывать Аракси о том, что я буду читать на лекциях, именно сейчас, когда мы должны расстаться — надолго, а, может быть, навсегда. Но отчасти она сама виновата, потому что слушает с искренним напряженным интересом полную мрачного мистицизма историю о том, как мертвого папу Формозу Портуенского решили извлечь из саркофага, чтобы посмертно судить за мнимые грехи. Имя его было вычеркнуто из святого списка пап, а полуразложившийся труп брошен в присутствии свидетелей в воды Тибра — ритуал, который применялся только в отношении преступников.

Политическая месть имеет давнюю историю, а высший духовный клир, как на Востоке, так и на Западе, может научить нас многим тонкостям в этой области.

Мы сидим в полутемном баре «Новотеля», очень уютном и престижном местечке. На этот раз Аракси отказывается от своего любимого кампари, мы пьем Реми Мартин — один из лучших старых шампанских коньяков. Ощущение такое, что находимся не на левом берегу Марицы, а на левом берегу Сены. Пока мы разговариваем, замечаю, что она становится все более напряженной, и сама не отдает себе отчета в том, что осушила уже несколько рюмок. Мне кажется, что моя спутница не заметит, если заменить коньяк самой низкопробной ракией. Несмотря на это, я все рассказываю и рассказываю, увлекшись, как гимназист во время первого свидания, решивший эрудицией сразить свою симпатию из девического пансиона. Знаю за собой эту нехорошую черту — скрывать за болтливостью внутреннее напряжение.

Сын учителя Стойчева — Митко — так и не появился, скорее всего, ему ничего не удалось сделать с теми бумагами. Впрочем, это уже не имеет значения — завтра я уеду, и пусть ищут ветра в поле. Будущий отель тех типов из загадочной брокерской фирмы «Меркурий» рискует остаться без звезд.

Погрузившись в историю Формозы, я увлеченно рассказываю, как его труп облачили в церемониальную мантию, нахлобучили ему на голову папскую тиару и надели прямо на голую кость папский перстень. Когда я дошел до того места, где несчастного предупреждают о том, что, если он не станет отвечать на вопросы, конклав сочтет его молчание добровольным признанием вины, Аракси прерывает меня. Увлекшись рассказом, я не заметил, что она перестала меня слушать. Прервав меня прямо посередине предложения, она самым будничным тоном говорит:

— Нам пора подняться наверх, к тебе в номер.

— Что? — изумляюсь я, поскольку как раз собирался сбросить бывшего папу в Тибр.

— Давай поднимемся к тебе в номер. Я хочу заняться с тобой любовью. И ты этого хочешь.

— Да, но… как-то так, вдруг…

— А что? Нужно было постепенно?

— Я хочу сказать, что до сих пор ты вела себя иначе.

— Наоборот. Это сейчас я веду себя иначе. Или ты тоже поддался моде и предпочитаешь собственный, а не противоположный пол? Как вон тот парень в джинсах, из обслуги, с узкой попкой. Пожалуй, этим местом он и зарабатывает себе на хлеб.

Я от всей души смеюсь.

— Сознаюсь, ты меня ошеломила. Какая неожиданная страница истории Тристана и Изольды.

Это только предисловие. Первая глава будет наверху. Пошли, Тристан.

Мой номер на пятом этаже. На ресепшене мне сказали, что это не совсем апартаменты, но я так и не понял разницы. Наверно, она в цене. Номер уютный, с плотными оранжевыми портьерами из какой-то тяжелой искусственной материи, которые в состоянии превратить оранжевый день в черную ночь.

— Можно принять душ? — спрашивает Аракси, пока я зажигаю ночник. — А ты в это время, как говорил один литературный герой, наполни свое сердце ожиданием. Это, разумеется, не должно помешать тебе раздеться.

Со стороны ванной вскоре послышался звук льющейся воды. Я опускаюсь прямо в одежде на кровать, закидываю руки за голову и задумываюсь.

Что это с ней? Она ведет себя так, словно наши отношения начались давно и теперь переросли в обыденную, спокойную связь — без волнения, без дрожи в коленках, когда не знаешь, как начать и как себя вести.