Чтение онлайн

— Ну что, как вчера сыграли?

Майка лишь рукой махнула. Паша без запинки расшифровал этот жест как «А, с таким судейством чего еще ждать?» и снова спросил:

— Значит, полуфиналисты определились?

— Определились, — ответила Майка. — Можно ставки принимать.

Насчет ставок она пошутила, но Денисов неожиданно вдохновился этой идеей:

— А что? Я готов. Давайте устроим тотализатор на два полуфинала, а потом на финал.

Он даже вскочил из-за своего стола и, потирая ручки и хихикая, зашагал по комнате взад и вперед.

Был он что-то нынче особенно розоволиц, холеричен — должно быть, давала о себе знать близость очередного отпуска.

Их третий сосед по комнате Жора Говорков — унылый пожилой и вечно заторможенный обозреватель — к беседе Майки и Денисова проявил активный, насколько это слово могло к нему относиться, интерес. Большую часть жизни он прожил в родном Баку, где служил в газете спортивным корреспондентом. Жизнь в Баку была упоительна и комфортна.

Жора не мог забыть свою доставшуюся от отца большую квартиру в центре города с видом на море, теплый азербайджанский климат, летние бакинские пляжи, базары, гонорары до пятисот еще советских рублей в месяц, кружок своих родных и друзей, свою интересную работу… Все было прекрасно, пока с перестройкой в Баку не начались армянские погромы. Жора, бросив квартиру, с семьей едва ноги унес из столицы Азербайджана. Теперь он ютился в Москве на однокомнатной ведомственной жилплощади, вынужден был переквалифицироваться в политические журналисты, строчить корреспонденции, чтобы заработать на кусок хлеба, простужался и болел. Горбачева он ненавидел. Хотя Жора признавал, что все могло сложиться гораздо хуже, никакого энтузиазма в жизни он больше не испытывал и постоянно пребывал в дурном расположении духа. Как никто, он чуял дни выплаты зарплат и премий — а они наступали с удручающей нерегулярностью. Но у Жоры был настоящий нюх на эти дела, за что в журналистских массах его за глаза любовно прозвали «таракан». Был он уже очень немолод. И спорт оставался для него чуть ли не единственной отдушиной.

— А мы в Баку раньше всегда тотализатор устраивали, — вступил он в разговор. — Только мы начинали еще на ранних стадиях чемпионата — тогда азарта больше.

— Ну! — аж подпрыгнул до потолка Паша Денисов. — Давайте, давайте!

Что-то его тянуло нынче на авантюры. Он бегал по комнате и подзуживал то Майку, то Геворкова. Майка вроде была не против и предлагала поставить по десятке, но Паша ее пристыдил и уговорил на пятьдесят.

— Ставим на победу или на счет? Давайте на счет и сразу на два полуфинала, — нетерпеливо подталкивал соседей Паша. Он вынул полтинник и возбужденно им размахивал.

— Нет-нет, — запротестовала Майка. — Так мы запутаемся. Если на победу и на каждый полуфинал отдельно, тогда мне ясно, как делить деньги между победителями. А если на счет, то кому что причитается?

Скажем, Голландия с Хорватией сыграют 1:0. A y нас ставки на 2:0, 1:3 или там 5:4… И кто в таком случае выиграл?

Скоро на столе у Майки уже лежали десятки и полтинники, а она сама линовала бумагу, заполняла графы и принимала ставки. Когда приняли ставки по первому кругу, вдруг засомневались в правильности полуфинальных пар.

Жора Геворков, хотя внешне по-прежнему не утратил унылости и все телодвижения совершал будто из-под палки, отнесся к процессу наиболее серьезно и, можно сказать, с душой. Он сходил в библиотеку почитать «Спорт-экспресс» (остальным было лень), чтобы уточнить состав полуфиналистов. Как и предполагали, полуфиналы перепутали. Новые пары представляли более неоднозначные комбинации, чем первые, взятые ошибочно. Возникла новая суматоха со сменой ставок. Геворков позвонил домой приятелю, у которого был выходной, и вовлек его в предприятие, Тотализатор начинал сколачиваться.

— Эх, — озабоченно запричитал Жора, обозревая кучку рублей на столе. — Интриги не хватает. Нам бы побольше участников — интереснее было бы.

Майка в шутку предложила позвать главного редактора. Денисов замахал на нее руками:

— Ты что, ты что! Он спорт терпеть не может! Влепит нам по выговору за организацию азартных игр на рабочем месте!

Майка посмеялась над его испугом: она сама знала, что главред — «главный вредитель», как расшифровывали эту аббревиатуру младшие литсотрудники «Политики», — их увлечения спортом не разделял.

— Надо в «Пресс-сервис» сходить к ребятам, — предложила она. — Булыгинские крутые затылки наверняка захотят поучаствовать. Они большие любители футбола и рулетки…

Жора Говорков поспешил за дверь. Майка с удивлением посмотрела ему вслед, но останавливать не стала — она никак не могла привыкнуть, что соседи по комнате воспринимают ее иронию всерьез, а порой и как руководство к действию. Пока Жора ходил, они с Денисовым, толкаясь локтями, пересчитывали деньги, переправляли записи, пока окончательно не заморочили друг другу головы.

— Ну, что? Будут они играть? — поинтересовалась Майка, обнаружив через некоторое время вернувшегося Геворкова рядом со своим столом. Жора выглядел озадаченным.

— Да у них там ерунда какая-то… — сказал Говорков, как обычно заторможенно и невыразительно. — У них Булыгин пропал. Они пятый день без начальника. Бедняги, сидят и не знают, что им делать.

В комнате зависла пауза. Майка и Денисов с застывшими на лицах дурацкими улыбками переглянулись. Оба не были готовы воспринять это сообщение всерьез, однако шутить по этому поводу и вообще относиться к новости легкомысленно тоже не тянуло.

А вдруг правда? Скорее всего, нет, конечно. Но чем черт не шутит…

— Слушайте, — медленно прозвучали в тишине Майкины слова. — А Губин знает?

После разговора Губина с Козловым прошло несколько дней. Больше к этой теме они не возвращались. Губин каждый день напряженно ждал известий.

Но все шло как всегда, и неопределенность уже начинала его угнетать. Губин уговаривал себя, что еще рано, что такие дела быстро не делаются, что даже профессионалы подобные акции тщательно готовят — это ведь не стакан водяры тяпнуть, на это нужно время, чем лучше подготовишься, тем вернее результат… И через неделю дождался — по конторе стали распространяться слухи об исчезновении Булыгина. В кабинетах трехэтажной штаб-квартиры холдинга новость передавали вполголоса, пожимали плечами, чесали в затылках, смеялись, делали большие глаза и задавали друг другу вопрос: «А Губин знает?»

Губин, хотя никто к нему пока с докладом не пожаловал, был в курсе слухов и пересудов и, затаившись, ждал продолжения. И продолжение последовало.

В понедельник днем к нему в кабинет заглянул Дима Сурнов. Вид он имел непривычный — какой-то стесненный и неуверенный.

— Старик, — начал он, — тут какие-то непонятные дела. Булыгин вроде исчез…

— Как это исчез? — очень натурально удивился Губин.

Он очень надеялся, что у него получилось натурально. Что он почувствовал в эту минуту? Губину было не до чувств — он был озабочен тем, чтобы вести себя как можно более естественно, как ведет себя человек, у которого ни с того ни с сего вдруг пропадает старый приятель, даже, можно сказать, верный друг. К новости он долго готовился, передумал все, что только можно, и пришел к выводу, что главное — не переиграть, не начать суетиться. Задерживаясь по вечерам в конторе, он сидел у стола, пил рюмку за рюмкой и ни о чем другом думать не мог. Только о том, как он встретит известие о смерти Булыгина.

И, раз за разом задавая себе вопрос, прав он или не прав, Губин сжимал челюсти, на щеках его начинали играть желваки, а лицо каменело.

Если уж говорить о чувствах, то главным чувством Губина все эти дни было чувство обреченности — все покатилось по своим рельсам, и изменить что-либо невозможно. И убеждение в неотвратимости, вынужденности принятого решения, в отсутствии истинного выбора в действиях освобождало его от чувства вины. «Ты сам этого хотел… — ожесточаясь, обращался он к Булыгину. — Ты сам виноват, ты меня вынудил».