Чтение онлайн

Вспоминаю, как в первый день в школе я таскал свои самые дорогие вещи в сумке от противогаза, которая низко свисала, колотя меня под коленки и мешая ходить. Там лежали несколько мелков, кусочки сухих акварельных красок, разложенных по спичечным коробкам, журнал, репродукции моих любимых картин и несколько моих собственных рисунков. Весь первый урок я думал, стоит ли показать одноклассникам, что у меня в сумке. Но решать не пришлось. На переменке мальчик, которому потом дали кличку Таракан, выхватил мою сумку и рассыпал все ее содержимое по полу.

Когда учительница вернулась, она увидела, что мои картинки валяются на полу.

– О, Алексей, – воскликнула она. – Да ты художник!

Это был первый раз, когда я понял, что могу делать что-то такое, что умеют не все. Это доброе воспоминание. Но те годы несли и много скорби.

Страшная жатва, которую собирала война, выкашивала жизни и советских солдат, и граждан. Нашей семьи горе коснулось точно так же, как и любой другой в стране. За несколько лет было убито 20 000 000 советских людей. В западной части страны у меня оставалось четыре дяди и шесть двоюродных братьев – все они пошли сражаться за Родину и погибли. Многие наши соседи вернулись с фронта чудовищно искалеченными.

День, когда война закончилась в 1945 году, помню так же живо, как и тот, когда она началась. Я пас коров в поле, и вдруг мимо пробежали люди, крича и подпрыгивая. Они крикнули мне, чтобы я бросил коров и бежал с ними. Когда я добрался до дома, там все собрались вокруг радиоприемника-громкоговорителя, плача и смеясь. Все потихоньку доставали небольшие заначки еды, прибереженные от пайков. У кого-то было немного вяленой рыбы, у кого-то – капуста или пара ломтиков хлеба. Мяса и фруктов во время войны не было ни у кого; правда, однажды детям на Новый год подарили по мандарину, которые нам прислали из Китая – нашего союзника в то время. У других нашлось немного выпивки. И мы устроили праздничный пир: пусть и очень скромный, но это был наш праздник.

Дэвид Скотт

День высадки союзных войск в Нормандии, или так называемый День D, 6 июня 1944 года, пришелся на мой день рождения. У меня еще ни разу не случалось такого. В каждой компании праздновали высадку, и казалось, что празднуют и мой день рождения тоже. До дня, когда Германия капитулирует, оставалось еще 11 месяцев, и вскоре после этого отец сможет вернуться домой. Там, в Европе, ему выделили легкий бомбардировщик Mitchell B-25, и, чтобы долететь на нем до США через Африку и Южную Америку, у него ушло несколько недель.

Я знал, что к его возвращению буду уже достаточно взрослым, чтобы он смог взять меня в мой первый полет на самолете. Я не мог дождаться полета. Он был потрясающим, пусть даже вначале я немного испугался. Как только мы взлетели, папа отправил самолет в каскад замысловатых фигур высшего пилотажа. Когда мы начали первую мертвую петлю, мне показалось, что нос самолета будет подниматься до бесконечности. Это было неожиданно, и я почувствовал себя неуютно. Но мы взмыли высоко над облаками, а потом спикировали обратно к земле, и поля, деревья, домики и машинки проносились под нами, как игрушечные, и я пережил самый большой восторг в моей жизни. Накатило головокружительное чувство свободы. Когда пришло время приземляться, я начал понимать, почему отец так страстно любил полеты. Лишь через много лет я ощутил трепет возбуждения, в первый раз самостоятельно пилотируя самолет. И я всегда твердо верил, что этот день настанет.

После войны мы снова переехали. На этот раз на авиабазу ВВС Марч около калифорнийского Риверсайда. Там я поступил в старшую политехническую школу. Она была огромной, в ней училось больше 3 000 ребят, и это заведение очень отличалось от маленькой военной школы, куда я ходил в Сан-Антонио. Во-первых, в риверсайдской школе учились и девочки. Из них готовили машинисток, и многие мальчики тоже записались на курсы машинисток, чтобы познакомиться с девочками. Это было замечательное время: вечеринки, игры в бильярд и свидания. Я не особо хулиганил в школе. Обычно я сидел где-нибудь на галерке и больше слушал, чем говорил, стараясь не встревать в споры. Но, как и раньше, отец требовал от меня «навалять им».

– Кончай торчать в задних рядах, – говорил он мне. – Выходи вперед и спорь.

На моих баскетбольных играх он сидел на боковой трибуне.

– Давай, вперед! Покажи им, на что ты способен! – кричал он.

Папа в детстве был заслуженным бойскаутом, поэтому я тоже пошел в бойскауты. Еще он любил играть в гольф, и я возил за ним по полю тележку с клюшками. Он брал меня с собой на футбольные матчи, а еще учил водить машину.

Начав заниматься в риверсайдской команде пловцов, я стал рекордсменом. Я и не думал, что особенно хорош в плавании, но, видимо, годы, проведенные на берегу океана в Эрмоза-Бич, не прошли даром. Как потом оказалось, спортивная карьера в плавании многому меня научила. Я привык к соревнованиям, командной работе, привык терпеть нагрузки, показывать наилучший возможный для меня результат и приучился готовиться к важному событию мысленно и физически. Кроме того, на меня сильно повлияли три великих тренера: один – в старшей школе, два других – в Университете Мичигана и в Вест-Пойнте. В итоге меня заслуженно отобрали в команду страны по плаванью и в студенческую звездную команду по водному поло Восточного дивизиона.

Поэтому, когда отца снова по приказу перевели, на этот раз в Вашингтон, округ Колумбия, мы долго сомневались, оставаться ли мне в Калифорнии, чтобы окончить старшую школу и продолжать заниматься плаванием. В конце концов я все-таки поехал с родителями и закончил учебу в Джорджтауне. Но уже тогда я твердо знал, что мое самое большое желание – поступить в Военную академию США в Вест-Пойнте. Я лишь сомневался, смогу ли туда попасть. У меня не было связей ни с какими конгрессменами или сенаторами, которые могли бы оплатить мое обучение. Я сдал государственный экзамен на допуск к гражданской службе, чтобы иметь хоть какое-то преимущество при поступлении. И одновременно выиграл на соревнованиях по плаванию персональную стипендию для обучения в Университете Мичигана. Осенью 1949 года я покинул дом и отправился туда, чтобы провести там год, такой короткий и в то же время такой длинный.

Иногда задумываюсь, почему же я решил тогда бросить все, что у меня появилось в Мичигане? Ведь я вошел в одну из самых лучших команд пловцов Америки. У меня был друг – сосед по комнате с собственным автомобилем, у меня появилась девушка. Мне там было здорово. Но уже следующей весной меня вызвали на медосмотр перед поступлением в Вест-Пойнт. И скоро предложили обучаться в академии. 4 июля 1950 года я сел на поезд в Оклахоме, куда теперь переехали мои родители, и отправился в Вест-Пойнт, в северную часть штата Нью-Йорк.

Хотя я отчаянно хотел быть пилотом, но не так уж сильно стремился к военной службе. Однако в вооруженных силах мне нравилось армейское товарищество и чувство локтя. После Второй мировой войны американская армия стала такой огромной, что чувство принадлежности к особому содружеству, как во времена молодости моего отца, уже пропало. Тем не менее за моим решением бросить учебу в Мичигане и пойти в Вест-Пойнт явно стоял отец. Он знал, что я мечтал летать, и хотел, раз ему так нравилась его собственная карьера, чтобы и я стал летчиком военно-воздушных сил. В те годы начать настоящую военную карьеру можно было двумя способами: окончить Военно-морскую академию США в Аннаполисе или Военную академию в Вест-Пойнте. Мне редко удавалось впечатлить папу успехами, но он всегда готов был дать мне хороший совет. И он был по-настоящему счастлив, когда мне досталось место в Вест-Пойнте. Этим достижением я его крайне порадовал.

Самый лучший совет в жизни, однако, я получил от молодого лейтенанта, с которым мы случайно встретились в плавательном бассейне, когда я приехал к родителям на лето. Когда я заявил, что собираюсь в Вест-Пойнт, он ответил, что самое главное – не терять чувство юмора. Я никогда этого не забывал. Лейтенант оказался абсолютно прав. Я понял это, как только оказался в Вест-Пойнте.

Там очень любили муштру, но в форме психического давления. Никто никого не бил. В академии были очень строгие правила, касающиеся физического контакта; вышестоящий по званию не мог прикоснуться к нижестоящему без его разрешения.