Чтение онлайн

— Тут! — упрямо тряхнула косами Искра и бросилась к Ольге.

Она рванула белый кусок ткани, которым была прикрыта жестяная коробка, и все увидели высокие деревянные шпули, на которые были намотаны свежие, еще не тронутые нитки для челнока. Тот самый уток.

— Дай! — гневно выкрикнула Искра, но никто ее не услышал.

— Не дам! — топнула ногой Ольга, не подпуская ее к коробке.

Искра оттолкнула ее и бросилась к коробке, но тут вмешалась Олеся. Схватив Искру за локоть, она отвела ее в сторону и, показывая глазами на Ольгу, сказала:

— Не трогай. Сама отдаст…

Прибежал бригадир, но Ольга и его не пустила к ящику. И он должен был бежать на склад и там выписывать сырье. Но время шло, станки стояли, норма летела к черту, график срывался. И когда он принес уток, наступил обеденный перерыв и главный энергетик выключил на всех станках электрический ток. Станки остановились. В цеху сделалось так тихо и гулко, что все услышали, как у Павла выскользнул из рук разводной ключ, упал на цементный пол и жалобно звякнул.

Хотя начальник цеха и сказал, чтобы третьей бригаде не надоедали лишней опекой (она сама разберется с этими утками), Василий Бурый все равно позвонил в редакцию газеты, и Петр Сухобрус уж тут как тут вынырнул из-за станков. И не только он. Откуда-то из браковки выполз и вечно сующий нос в чужие дела длинный Марчук, которого девушки называли просто Чук. Потом примчался представитель завкома и стал внимательно читать цеховую стенгазету, хотя просматривал ее еще вчера. Просеменила уборщица с веником и пустым ведром. Взвалив на плечи сборные лестницы, прошли электрики, поглядывая на потолок, где светились молочные трубки дневного света, — проверяли, не перегорела ли где-нибудь нить, не нужно ли заменить ее новой. Анна Николаевна не показывалась возле станков третьей бригады. Она спокойно работала со своими учениками на соседней линии, но видела, что происходит у Олеси Тиховод и ее озабоченного бригадира. Утки. Не велико событие. Девушки разберутся сами. Тут Анна Николаевна была полностью на стороне начальника цеха: не поднимать ненужного шума из-за каждой мелочи, да и будущим коммунистическим бригадам будет от этого лучше. Кроме того, они будут самостоятельно привыкать ликвидировать недостатки, промахи и ошибки, не дожидаясь помощи со стороны. Пусть не приучаются к нянькам.

Но все обернулось по-другому. Как только остановились станки и девушки, захватив еду, устроились возле своего тесноватого столика, чтобы тут же и повести разговор, как все представители сразу окружили бригаду, казалось, неприступной стеной.

— Уверен, — шепнул на ухо Сухобрусу Марчук, — женская ревность прорвалась на этих утках!.. Вполне законно. Тело молодое просит любви, и ревность в таком возрасте — самое страшное…

— Натурализм, голубчик. Стопроцентный натурализм, — тихо свистнул Сухобрус. — Какая связь может быть между ревностью и шпулей?

— Не возражайте, — хитро подмигнул Марчук. — Достоевский умел копаться в душах. Он их выворачивал, как охотник заячью шкуру. Все черное в душе показывал. До всего докапывался, как хирург до язвы желудка… Вот так и вы должны в прессе раскрывать… А не только проценты… Пресса — большая сила…

— Если она в умных руках, — проговорил Петр. И отошел прочь, давая понять, что разговор окончен и возобновлять его он не намерен.

Девушки разложили на столе колбасу, хлеб, вареные яйца, сало, которые Павел с Андреем принесли из буфета вместе с бутылками кефира и молока, и все сообща принялись за еду. А почти рядом, за соседним станочным пролетом, ткачихи из другой бригады обедали в одиночку, каждая в своем уголке.

Правда, и у них, в бригаде Бурого, было не так, как обычно. Злая Ольга, понурившись, рвала зубами твердую колбасу от неразрезанного куска. Девушки холодно косились на нее, сдерживая жгучую обиду. Какая-то страшная, напряженная и холодная тишина залегла вокруг столика, словно в большом орлином гнезде перед грозой, когда там остались одни орлята.

А в цех все сходились люди. Олесе было не только тревожно, а и неприятно и даже обидно, что вокруг столика торчали эти лишние люди. Что им нужно? Неужели они пришли вмешиваться в то, как ткачихи будут разговаривать с Ольгой и бригадиром? А почему с бригадиром? Да потому, что он не обеспечил каждую ткачиху запасом утка. Одним совсем не дал, а Ольге на две смены отвалил. Бывает. Правда, расправы, как когда-то бывало, не будет. Человек человеку друг, а не волк. Олеся весело тряхнула косами, вскочила со скамейки.

— Что же вы стоите, товарищи? Раз пришли в гости, просим к столу. Чем богаты, тем и рады. Угощайтесь.

Она обвела присутствующих взглядом, но улыбнулась лишь уборщице их цеха. Девушки тоже вскочили, уступая места гостям.

— Просим к столу, просим!

— Извините, что комфорт подкачал, — засмеялась Олеся. — Дирекция не позаботилась, чтобы к станкам подвозили горячую еду.

— Угощайтесь, раз девушки просят, — сказала Анна Николаевна.

Она неожиданно вышла из-за станка, держа в руке бублик и бутылку молока. Подошла к столику и присела на краешек скамейки.

Гости задвигались, закашлялись, чувствуя себя неловко. Один лишь Марчук не растерялся. Подошел к столу, взял кусок хлеба с колбасой и принялся есть.

— А вы не хотите? — спросила прочих любопытных Олеся. — Жаль! А то бы мы сюда буфет перетащили.

Девушки прыснули, и Василий Бурый цыкнул на них.

— Тогда просим на летучку. Подходите ближе, — важничая, но все же сдержанно пригласила Олеся. — Слово имеет наш бригадир, товарищ Бурый.

Василий вскочил, отряхнул крошки с брюк, вопросительно взглянув на представителя завкома и Марчука. Он прочитал в их взглядах твердое, холодное осуждение — и все понял. Они, как это было заведено на комбинате издавна, и на этот раз будут требовать категорического осуждения поступка Ольги, потом сурового приговора всей бригаде, чтоб это стало наукой для других. Чтобы потом говорили везде: видите, даже в той бригаде, которая борется за высокое звание, не пожалели лучшую ткачиху из-за такого нарушения и строго наказали ее. Так что же нам колебаться? Крой вовсю и нас. Гони нарушителей ко всем чертям. Василий откашлялся и начал:

— Ольга Чередник нарушила самый святой закон жизни нашей бригады. Свои собственные интересы поставила выше интересов бригады и всего коллектива. Она раскрыла свою мелкособственническую душу. И я думаю, ей не место в нашей бригаде. Я буду просить дирекцию, чтобы взяли ее от нас куда-нибудь сменной ткачихой. Пусть там учится. Потому что с такими, как она, мы не завоюем высокое коммунистическое звание. Я кончил! Точка! Всё!

И он плюхнулся на место, чуть не опрокинув бутылку молока. Даже не взглянув на девушек, принялся кромсать ножиком кусок сыра. Ольга вспыхнула на мгновенье, а потом, вздохнув, опустила голову и стала доедать колбасу. Девушки умоляюще смотрели на Олесю. Что он говорит? Не может быть! Ты-то что же молчишь? Разве и теперь все будет как раньше?

— Нет, не всё! — вскочил Павел. — Давайте спокойно подумаем. Зачем же так сразу рубить сплеча? Ольгу давайте послушаем. Давайте же наконец по-человечески разберемся, ведь у нас же в бригаде один за всех и все за одного.

Василий искоса взглянул на Павла, покраснел. Но заметив, как дрожат у того руки, насторожился.

Девушки спокойно и сосредоточенно продолжали есть, не замечая непрошеных гостей.

— Девчата, ну что же вы молчите? — спросила нетерпеливо Олеся. — У нас не митинг и не собрание. Хоть решить нам все нужно правильно.

Девушки переглянулись.

— Мы думаем так… — громко сказала Галя Диденко.

— Да кто это «мы»? Николай Второй, что ли? — вмешался Марчук.

— Да вы не зубоскальте, — отрезала Галя. — Мы — это я и Стася — тоже думаем, что Ольга, товарищи, просто ошиблась, оступилась. Забыла, что здесь все государственное: и станки, и пряжка, и запчасти. И продукция, которую мы выпускаем. В общем, все народное. Неужели ты этого не хочешь понять?

Ольга нахмурилась.