Чтение онлайн

События ночи, о которой идет речь, можно истолковать по-разному, но «правдивый» отчет мы вряд ли узнаем. Несмотря на широкую пропаганду Флавиев, призванную придать лоск той бойне, которая происходила во время захвата ими власти, сам Домициан впоследствии представил этот инцидент (и свою роль в нем) как основу для рассказа о собственном героизме. Он использовал его как доказательство своей пригодности к правлению, подобно долгой и выдающейся военной карьере Веспасиана и завоеванию Титом Иерусалима.

Очевидно, что Домициану повезло остаться в живых. В ту ночь, когда войска Вителлия разграбили Капитолийский холм и до основания сожгли храм, у них не было никакого намерения проявлять милосердие к младшему сыну своего врага. По рассказу Светония, «еще когда первые вителлианцы ворвались на Капитолий; Домициан спрятался у сторожа храма». С ним находился дядя, Сабин, назначенный Отоном префектом города, и отряд верных ему войск. Хотя вителлианцы захватили Капитолийский холм, Домициан тайно переночевал в доме привратника храма, а утром — в одежде служителя Исиды, египетского культа, связанного с Клеопатрой, влияние которого Август так старательно пытался ограничить, — поспешил на другой берег Тибра, в дом, принадлежавший матери школьного друга. По версии Тацита, он тоже бежит в полотняной одежде служителя Исиды (в этом случае предоставленной ловким вольноотпущенником). Здесь он скрывается в доме одного из клиентов Веспасиана, где может чувствовать себя в безопасности. В любом случае это была страшная авантюра. Жуткая гибель Сабина укрепила мнение Домициана о чудесной природе своего спасения. Старшего брата Веспасиана, пойманного в горящем храме, отвели в цепях к Вителлию и отрубили голову, а растерзанное тело бросили в Тибр.

Радость избавления породила бахвальство. Домициан снова обратился к поэзии — времяпрепровождению, которое Тацит отвергает как преднамеренную уловку, чтобы «скрыть свои подлинные намерения». [302] Темой поэмы на этот раз было его спасение. Кроме того, как мы видели, на месте дома привратника он построил храм Юпитера Охранителя. Впоследствии этот храм стал полноценным культовым сооружением, в центре была установлена статуя императора, сидящего на коленях у бога. [303] Это был неуклюжий жест благодарности и самоутверждения на самом священном холме Рима. К тому времени Домициан заменил отца и брата на посту принцепса. Будучи, по собственному определению, dominus et deus («господином и богом») Римского мира, он все легче утверждался во мнении о своей божественной природе, что, возможно, было вызвано политическими причинами. Как и спектакли Гая Калигулы с париками и кадуцеями, это было средством возвышения собственного положения над сенатом, ответом на беспокойство сенаторов относительно отсутствия у него опыта, престижа или благородного происхождения. Первые семена этого опасного стремления к величию были посеяны той ночью на грандиозном пожаре в стиле Тернера на Капитолийском холме.

В «Жизни 12 цезарей» Светония проклятие Домициана — это вопрос личного выбора, следствие его особой порочности. В отличие от прежних «плохих» императоров он обладает очень немногими характеристиками жертвы. Непоследовательного, склонного к противоречиям Гая Калигулу заставляло творить зло психическое заболевание, а на жизнь Нерона влияли неоднозначные гены. «Насколько Нерон потерял добродетели своих предков, настолько же он сохранил их пороки, словно родовое наследство», — говорит Светоний. Какими бы чудовищными и непростительными ни были их недостатки, ни в том, ни в другом случае они не были абсолютно преднамеренными. У Домициана Светония нет таких оправданий. Исторические хроники обильно расточают похвалы Веспасиану и Титу. Светоний прилагает усилия, чтобы развеять слухи о том, что дед Веспасиана, Тит Флавий Петрон, служивший у Помпея, сбежал с поля боя в битве при Фарсале или что его прадед был подрядчиком в Реате. Честность ранних Флавиев остается под вопросом. Хотя Домициан, подобно Гаю Калигуле, Клавдию и Нерону, наследовал трон по семейной линии, его более скромное происхождение не служило гарантией меньшего зла. Бесчеловечность Домициана проявилась при деспотизме, после того как он прекратил демонстрировать убедительные доказательства не только «бескорыстия, но даже великодушия», которые Светоний разглядел в первый год его правления. Эти качества заменила дикая самореализация в ущерб службе государству. В страхе за свою жизнь вследствие недостойного поведения Домициан Светония впал в жестокость, его алчность росла пропорционально расходам, конфискация имущества римских граждан была вызвана не злым умыслом, а необходимостью. Пытаясь сохранить осторожный нейтралитет, Светоний рассматривает Домициана с некоторой степенью преднамеренной беспристрастности, сравнивая позднюю коррумпированность с первоначальной надеждой. Но он забывает напомнить нам о долгой продолжительности его правления, что само по себе является доказательством того, что дикости этого подлого императора не могли привести к далекоидущим последствиям, как можно было бы себе представить, а сам он вряд ли «обрел у всех ненависть», как настаивает Евтропий. [304] Дион Кассий, Плиний и Тацит выражаются абсолютно ясно, избегая неопределенности. У Диона Кассия «Домициан отличался нравом не только заносчивым и вспыльчивым, но вероломным и скрытным». От такого сочетания нельзя ожидать ничего хорошего. [305]

Все античные авторы приводят примеры двоедушия Домициана: его улыбающееся лицо, скрывающее черные замыслы, радость от унижения как друзей, так и врагов, притворное дружелюбие по отношению к тому, кого хотел он видеть мертвым. «Чтобы больнее оскорбить людское терпение, все свои самые суровые приговоры начинал он заявлением о своем милосердии, и чем мягче было начало, тем вернее был жестокий конец», — пишет Светоний. У Диона портрет Домициана является образцом порока, едва ли отличающегося от злодея в пантомимах или сказках. В этом кроется окончательная месть автора: он лишает своего героя даже индивидуальности.

Оглядываясь назад, мы видим, что Домициан не прибегал к злодейству, когда его не провоцировали на это. Сенат также сделал свой выбор. Приветствуя взошедшего на трон Домициана с возрожденной ностальгией по исчезнувшей Республике, крикливое меньшинство (мотивацией которого была как личная выгода, так и незаинтересованность в нынешнем порядке) выступило против системы, которую Домициан олицетворял, но не создавал. Агрессивно настроенный император, не обладая ни уверенностью, ни добродушием отца и брата, защищал свою позицию с упрямой самонадеянностью. Может быть, Домициан вспомнил о судьбе Нерона, Гальбы, Отона и Вителлия? Если так, то он понимал опасность и шаткость своего положения. Он все в большей степени отказывался от бесполезных попыток заслужить расположение патрициев. Вероятно, он уже давно все решил для себя, наблюдая за тем, как Веспасиан и Тит с большой осторожностью обращались с критически настроенной и завистливой группой людей, или черпая информацию из мемуаров Тиберия, своего единственного и зловещего литературного источника. С момента получения власти Домициан доверял только армии. Он увеличил жалованье легионерам впервые после Августа, создав значительную нагрузку на императорскую казну, которую скоро опустошат масштабные строительные планы. В основном войска ответили ему лояльностью (поведение легионов Верхней Германии во время восстания Сатурнина в 89 году явилось неожиданностью). Но в конечном счете этого оказалось недостаточно. Домициан был убит в Риме, вдали от преданных ему легионов. Смертельный удар нанесла рука вольноотпущенника, это был заговор с целью дворцового переворота. Преторианская гвардия и сенаторы были готовы к событиям того сентябрьского утра. Лояльные Флавиям и благодарные Домициану легионы находились слишком далеко.

Смерть Домициана была ожидаемой. Ее остерегался сам император, которому было всего сорок пять лет и бдительность которого обманул раб, солгавший хозяину о времени дня и приведший в руки убийцы. Все было предсказано Асклетарионом, астрологом, пророчества которого отличались большой точностью. Это была скорая и мучительная расправа, где мстителем снова выступил приближенный: кровавая оргия с ударами, как обычно, в пах императора, после чего настала паника и смятение во дворце. Потом состоялись похороны изуродованных останков престарелой кормилицей Филлидой, последней любящей душой. Сенаторы ликовали так, что, по свидетельству Светония, «наперебой сбежались в курию, безудержно поносили убитого самыми оскорбительными и злобными возгласами». Радость послужила причиной словоохотливости такого рода, которую всего несколько часов назад посчитали бы изменой. Голосование по «проклятию памяти» прошло быстро, уничтожение изображений Домициана началось немедленно и с энтузиазмом. «Народу доставляло наслаждение втаптывать в землю надменные лики этих статуй, замахиваться на них мечами, разрубать их топорами, словно бы каждый такой удар вызывал кровь и причинял боль. Никто не мог настолько сдержать порыв своей долго сдерживавшейся радости, чтобы не дать воли своей мести и не крушить эти ненавистные изображения» [306] , — писал Плиний Младший, квестор и претор в период правления Домициана. Восторг пострадавших от императора сенаторов отнюдь не разделяли римские легионы, которые с таким же рвением призвали к его обожествлению. Народ тоже не высказывал шумного веселья. Светоний пишет о его равнодушии. Восторжествовало мнение сенаторов. Правление Домициана слишком сильно раздражало и пугало, чтобы они смогли воздержаться от мести. Однажды, имея дело с магистратами [307] , император процитировал строку из «Илиады»: «Не хорошо многовластье!» Это была не пустая рисовка. Выжило очень мало будущих правителей, погибло слишком много аристократов.

Политика явного пренебрежения со стороны Домициана противоречила системе Веспасиана и Тита. Она также отличалась от политики большинства предшественников. Прагматичные или хитрые, они понимали, что бесперебойное функционирование принципата требовало некоторой степени обмана. Возможно, во время диархии Августа никто не верил в выдумку, которая представляла принцепса в контексте существующей республиканской структуры власти. Но лицемерные словоизлияния со стороны высшего должностного лица льстили и успокаивали сенат, жаждавший возвращения потерянных привилегий. Домициан, как и Гай Калигула до него, отверг подобные уловки. Со временем такой подход начал ему изменять.

Для начала — приветливость и щедрость. Продуманная либеральность (как мы знаем, таков был метод Флавиев). Честность. Забота о государственных институтах и благосостоянии людей — важные составляющие патернализма. «Зрелища он устраивал постоянно, роскошные и великолепные, и не только в амфитеатре, но и в цирке», — пишет Светоний. Толпы народа заполняли новый Колизей. Само это здание, памятник популизму и отеческой любви Флавиев, возвещало о его соответствии высшей должности. Домициан, император хлеба и зрелищ, учредил фестиваль музыки, скачек и спорта, проводившийся раз в пять лет, и, идя по стопам Августа и Клавдия, отмечал эффектные Терентинские игры, в которых зрителям показывали по сто заездов за день. Три раза он устроил денежные раздачи для народа, по триста сестерциев каждому, а также щедрые угощения, заменившие прежние раздачи зерна. «Толпе все это, как водится, доставляло удовольствие», — комментирует Дион Кассий. Но вскоре Домициан закручивает гайки: «…но для людей состоятельных [все это] стало причиной погибели, ибо, не имея средств на эти расходы, он многих предал смерти, одних отправляя на суд сената, а другим предъявляя обвинения даже заочно. Более того, некоторых он коварно устранил с помощью тайно подсыпанных снадобий». [308]

Мы уже знаем, что к этим обвинениям в «тайном» отравлении нужно подходить с осторожностью. Античные первоисточники постоянно наводят тень на плетень. Сомнительно, чтобы люди подозревали о происхождении денег, которые тратятся на развлечения, также вызывает сомнение то, когда именно Домициан впервые начал финансировать свою казну за счет присвоения сенаторского имущества.

Он восстановил римские библиотеки, уничтоженные пожаром 80 года, заказав писцам в Александрии копии сгоревших книг. Искренне проявляя добросовестность и сомнения в каждом отдельном случае, он занимался судебными функциями принцепса, наказывая обман и коррупцию там, где он ее находил. Он принял меры против тайных римских сатириков и пародистов. Домициан с особой суровостью взыскивал иудейский налог, чрезвычайно важный в качестве источника доходов казны, и проводил консервативную религиозную политику, требуя строгого наказания для весталок, нарушивших обет девственности. Несмотря на утверждения Диона Кассия, его более поздние качества — жестокость и корыстолюбие — не проявляются как ведущие. Он зашел так далеко, что отклонил завещания в пользу императора, если у завещателя были дети, и отменил судебное преследование всех, кто числился должниками дольше пяти лет. В юности отвращение Домициана к кровопролитию было так велико, что в 69 году он обдумывает запретить жертвоприношение быков. В 81 году его мысли в первую очередь занимали отнюдь не массовые убийства. Он предложил Риму и народу коротенькую простую песенку с развитым гражданским содержанием, неслыханную со времени правления Августа. Светоний неторопливо перечисляет благодеяния Домициана: мы уже знаем, что они были слишком хороши, чтобы продлиться долго.

Жаль, что сенат хотя бы отчасти не пошел ему навстречу. Сомневаясь в намерениях Домициана, сенаторы, по имеющимся сведениям, преуменьшили его военные достижения. Не занимались ли античные авторы ревизионизмом? Возможно. Не исключено, что известные Домициану историки, знавшие его с 69 года, приветствовали его правление, правильно оценивая его истинную натуру.

Прежде всего он проводил кампании на германской границе, где были сосредоточены основные военные усилия на всем протяжении правления Флавиев. Несомненно, он поторопился, провозгласив победу. Но у нас есть основания для сочувствия. К 83 году Домициан уже устал ждать. Веспасиан регулярно отказывал ему в возможности проявить свой талант военачальника, и в результате его авторитет не признавали не только непосредственные предшественники, но и собственные лучшие полководцы. Первая военная кампания Домициана началась, вероятно, на следующий год после восшествия на престол и была направлена против хаттов на севере верхнего течения Рейна. Преданные ему поэты, включая Марциала, прославляли «триумф», который принес мало пользы Риму: укрепил оборону границы, улучшил линии связи для римских войск и их боеспособность. Однако сами хатты, воинственные и жестокие, не были полностью побеждены. Дион Кассий так описывает возвращение Домициана в Рим: «Затем он предпринял поход в Германию и возвратился назад, даже краем глаза не взглянув нигде на военные действия». [309]