Чтение онлайн

При дворе Нерона было чему научиться. Как и в правление Гая Калигулы, человеческая жизнь ценилась дешево, благосклонность императора отличалась своенравностью. Веспасиан, сам того не желая, продемонстрировал безразличие к исполнительскому мастерству главы Рима, однако Тит был здесь ни при чем. Бывшая приближенность к Клавдию обеспечила ему собственную карьеру за пределами дворца. Образование, которое Тит получил вместе с Британником, помогло ему стать талантливым, утонченным молодым человеком и даже автором стихов на латинском, а также трагедий и поэм на греческом — подобно Юлию Цезарю, Тиберию и Клавдию, способным описать мир словами. Для полноты впечатления Светоний добавляет к его положительным качествам привлекательную внешность, умение отлично обращаться с лошадьми, музыкальность и, что всего важнее, талант полководца, хотя в самом начале он был едва заметен. Для участия в римских выборах, разумеется, требовалось нечто большее, чем способности. Как и отец, Тит не был человеком Агриппины или служителем Нерона. Бывшие покровители Флавиев — Нарцисс и Луций Вителлий — уже не могли способствовать его продвижению. Он вступил в политическую жизнь не слишком заметно: в вигинтивират и военную службу за границей, затем последовала юридическая практика в Риме, которая, вероятно, была не более чем дивертисментом. Со временем он получил консульство. [261] Это было начало традиционной сенаторской карьеры. В ней не было ничего необычного.

Но Тит был сыном своего отца. Пока Нерон самозабвенно пел, путешествуя по Греции, Веспасиан все ближе продвигался к положению, в котором менее чем через десять лет революционизирует представление народа о первом гражданине Рима. Судьбы отца и сына были неразрывно связаны. Позднее комментаторы назовут поддержку Тита ключевым фактором в успехе Веспасиана, уникальном в истории принципата того времени. Прежде всего — и чаще всего — выгоду, в отличие от этого случая, получал сын, а не отец. Это была римская традиция, которая не должна нас чрезмерно заботить, потому что римляне верили в наследственность, передачу мастерства и отличительных качеств из поколения в поколение. Для них отцовство определяло будущее, будучи неизгладимой меткой и своего рода гарантией для сына. «Рождают храбрых храбрые; лишь отцов наследье — доблесть коней младых, быков; орлы жестокие не могут мирных на свет произвесть голубок» [262] , — писал Гораций во время правления Августа. [263] При ретроспективном взгляде появляются основания верить, что успех короткого правления Тита объясняется размеренным проведением политики прежнего принципата, но это не могло продолжаться бесконечно. Самым ярким нововведением Тита была его манерная щедрость там, где Веспасиан проявлял скаредность. Но все это было делом будущего. В 67 году для отца и сына проблему представляла Иудея, а не Рим.

Тит командовал легионом. Ему было двадцать восемь лет, до этого он воевал в Германии и Британии. Он был дважды женат, один раз оставшись вдовцом, во второй разведясь с женой, Марцией Фурниллой из знатного рода, после разоблачения заговора Пизона и вскоре после рождения ребенка. Развод был вызван политическими мотивами, так как семья Фурниллы лишилась благосклонности Нерона. Источники указывают, что на этом этапе Тит не испытывал особой любви к дочке по имени Юлия (с 71 года она воспитывалась не отцом, а в доме своего дяди, Домициана). Не говорится в них и об эмоциональной привязанности супругов в обоих браках, что наводит на мысль об отсутствии чувств или, в лучшем случае, об ограниченном общении. В Иудее на протяжении трех последующих лет Тит добьется военной славы и известности, выйдя из тени своего отца. Он также завоюет любовь амбициозной, заботливой женщины одиннадцатью годами старше его. Одно заслужило ему рукоплескания, другое вызвало глубокое недоверие. История предпочла полностью изменить этот порядок. Темным пятном в ней остается осквернение святая святых иудаизма. Тем временем в театральных и оперных постановках во всем мире Тит до сих пор претендует на бессмертие. Его героизм, настаивает Светоний, проявляется в акте самоотречения, совершенном против своего желания и против желания любовницы. Как выразил это Расин, «Рим!.. Зачем я обречен любить и променять свою любовь на трон?». [264]

По правде говоря, лавры победы принадлежали (или должны были принадлежать) Веспасиану. Как мы знаем, он командовал пятидесятитысячной армией в Иудее и был опытным, искусным полководцем. Но Веспасиан избрал для себя более амбициозную кампанию. Когда отец Тита собирался стать новым правителем Рима (по утверждению Тацита, эту мысль внушил ему сын [265] ), Тит остался в Иудее, чтобы завершить завоевание, присвоив себе трофеи и славу. В августе 69 года Муциан отправился в Рим во главе верной Флавиям армии. Он связал свою судьбу с Веспасианом, забыв прежнюю зависть, смягчив свою позицию благодаря обаянию и привлекательной внешности Тита. Целью Муциана было свержение Вителлия. В то же самое время Веспасиан с Титом совершили путешествие в Александрию. При необходимости Веспасиан собирался взять под свой контроль поставки зерна из Египта, обрекая на голод вителлианскую Италию, с тем чтобы вынудить ее сдаться. [266] Тит отправился дальше в Палестину. Здесь с помощью бывшего прокуратора Иудеи, Тиберия Юлия Александра, человека недюжинных военных способностей, он приступил к осаде укрепленного города Иерусалима.

Десятого августа 70 года от горящего факела римского солдата занялся пожар, уничтоживший Иерусалимский храм и способствовавший разграблению его сокровищ. Согласно иудейскому историку Иосифу Флавию, апологету Тита, этот не в меру усердный солдат действовал вопреки воле своего командира. [267] Более позднее классическое повествование Сульпиция Севера, навеянное, вероятно, несохранившимися отрывками из «Истории» Тацита, ставит под сомнение данное утверждение. [268] Когда истина невосстановима, источники не упоминают о раскаянии Тита, за исключением Светония, который приводит его слова на смертном одре о том, что ему не в чем упрекнуть себя, кроме одного поступка. Можно предположить, что он испытывал угрызения совести по поводу осквернения святая святых Иерусалимского храма и сожалел о жертвоприношении в честь римских штандартов, совершенном в тот же день на его территории, — это было двойное кощунство пламенем и кровью. Свидетельства Арки Тита, хотя она была возведена Домицианом после его смерти, обескураживают. В 70 году сгорел Иерусалимский храм. Его территория была залита кровью верующих. Стол хлебов предложения и его золотое убранство вынесли из храма на свет и отправили в Рим. Иерусалим, истощенный долгой осадой, более не сопротивлялся. Храм больше не восстановят.

В октябре и ноябре в палестинской Кесарии, затем в Бейруте Тит отпраздновал, соответственно, день рождения брата и отца. В обоих случаях Иосиф Флавий настойчиво утверждает, что торжества включали убийство нескольких тысяч пленников-иудеев, «которые погибали в поединках с дикими зверями или друг с другом либо их сжигали заживо». [269] Для современного уха это звучит отвратительно, но мнение римлян о зрелище измерялось только числом жертв. Подобно распорядителю, по колено в пепле и крови, Тит разделил свою славу с Веспасианом и Домицианом. Это был пример фамильного тщеславия Флавиев, пакт, заключенный за счет публичного страдания побежденных, приношение на алтарь семейных богов. Веспасиан, несомненно, одобрял эту политику. Вопреки тому, что пишет Иосиф Флавий, масштаб празднеств в честь дней рождений отца и брата не предполагает даже малейшей доли раскаяния. Именно этого следует ожидать от героя-победителя.

На следующий год Тит разделил с Веспасианом величайший триумф в римской истории. Процессия в честь победы в четырехлетней войне проходила по улицам столицы, а позади нее на веревках волокли Симона бар Гиора, предводителя восстания в Иудее, наказанного и униженного. [270] Несмотря на всю хвастливую символику уличного парада, Иудейская война не завершилась (ее закончит еще один родственник императоров, Флавий Сильва, который в 73 году штурмом возьмет Масаду, вынудив последний отряд повстанцев совершить массовое самоубийство). Главным из незаконченных дел Тита в этой кампании 71 года были отношения с иудейской царицей, которая приняла сторону Рима, воюя против своих соплеменников. Ее звали Береника.

Статуя в Афинах изображает Юлию Беренику «великой» царицей. [271] Сохранившиеся источники дают понять, что ее имя часто сопровождалось менее лестными эпитетами. Она была богатой, могущественной, сладострастной женщиной — при ней невозможно было не пасть жертвой Августовой пропаганды. Береника стала Клеопатрой Тита. В своих отношениях с восточной царицей, второй человек в роду Флавиев окажется одновременно более сильным и более слабым, чем Марк Антоний.

Как и в случае с брошенной Марцией Фурниллой, инстинкт политического самосохранения оттеснил на второй план более сложные жизненные принципы. Тит сохранил жизнь и римский трон. Или, возможно, Светоний ошибается, и со временем, когда аппетиты поубавились и страсть ослабла, самоотречение стало более легким делом.

Береника, правнучка Ирода Великого, была замужем три раза, когда в 66 году жестокий произвол прокуратора Гесия Флора привел к Первой Иудейской войне и, как следствие, к широкомасштабному военному присутствию Рима, армиями которого командовал Веспасиан. В числе ее мужей был родственник Тиберия Юлия Александра, избранный благодаря своему богатству, и собственный дядя, другой царь Ирод, которого Клавдий поставил царем Халкиды. Но самые длительные отношения она поддерживала с братом, Агриппой II, одним из вассальных правителей, воспитанных при дворе в Риме. Согласно Иосифу Флавию, чья неприязнь к Беренике до сих пор чернит образ царицы, ее последним мужем был царь Киликии, Полемон. [272] Этот брак был заключен и расторгнут по ее инициативе и вызван желанием прекратить слухи о кровосмесительных связях между царственными родственниками. Если причина была именно в этом, Иосиф Флавий убедился, что намерение Береники не оправдалось. Сексуальная «невоздержанность» Береники, которая, по его утверждению, послужила причиной развода с Полемоном, принявшим иудаизм по настоянию супруги, предназначалась для Агриппы. Разумеется, это еще не вся история. В источниках не говорится о первой встрече Тита и Береники, которая, вероятно, состоялась в Птолемаиде или с большим торжеством в великолепном дворце Агриппы в его административной столице Филипповой Кесарии. [273] Все историки сходятся в том, что она имела долгосрочный успех. Отношения римского всадника-легата и иудейской царевны, заклейменной в истории как соблазнительница, продлятся более десятилетия, несмотря на долгие разлуки и по крайней мере один предшествующий разрыв. Благодаря литературной традиции, продиктованной единственной строчкой в «Истории 12 цезарей» Светония, эта точка зрения существует два тысячелетия. Однако собственные чувства Тита часто остаются неясными, засвидетельствованными только в намеках Тацита. [274] Сексуальные предпочтения Тита, как и многих его современников, были самыми разнообразными. Он имел слабость к мальчикам-танцорам, мужчинам, занимающимся проституцией, и разделял симпатии римлян к баням с евнухами. Таковы были сожители Тита, которые обеспечили ему репутацию распутника и от которых он отрекся на пути к пурпурной мантии. Что касается предметов любви, то связь с Береникой была более опасна, чем мальчики на содержании, поэтому она разделила их судьбу, чтобы заставить замолчать многочисленных критиков. Эта Клеопатра в миниатюре более, чем любовники-подростки, внушала страх и отвращение римлянам, осуждавшим ее в равной степени как за вероисповедание, так и за сексуальную независимость. Любящая Береника станет для Тита вопросом высокой политики. Когда наступил решающий момент, он предпочел долг (или «римскость», идею принадлежности к Римской империи) и верность модели Веспасиана, которая освобождала императорский двор от женского влияния, — либо, возможно, просто личную выгоду.

Иерусалимский триумф, отпразднованный через несколько дней после прибытия Тита в Рим в 71 году, был чрезвычайно выгоден Титу и Веспасиану. Он опровергал слухи о разногласиях между отцом и сыном, наделял неоперившийся режим военным наступательным порывом и тем самым обеспечивал ему авторитет, который отсутствовал у Флавиев, происходивших из всаднического сословия. Это событие подчеркивало имперскую природу правления Флавиев, поскольку при Юлиях-Клавдиях триумфы стали исключительной прерогативой императорской семьи. Оно использовало визуальный символизм, чтобы с самого начала подтвердить династические намерения Веспасиана и его выбор Тита в качестве своего наследника. [275]

Веспасиан и Тит носили одинаковое обличье бога Юпитера, они возносили одни и те же молитвы, приносили одинаковые жертвоприношения. На колеснице, запряженной квадригой, они появились перед римским народом как принцепс и его помощник. [276] После этого, по утверждению Светония, Тит отказался от всех личных целей, став партнером по государственным делам отцу, которому в то время было шестьдесят с лишним лет. Как мы видели, отец и сын обладали саном великого понтифика и делили консульские должности в 70, 72, 74, 75,76,77 и 79 годах. Вместе с Веспасианом Тит обладал властью трибуна и цензора. Монеты, выпущенные в обращение в 71 году, называли Тита «designatus imperator» — «назначенным императором». [277] Это не означало, что он был ровней Веспасиану, этим обозначалась стратегия на будущее. Согласно Иосифу Флавию, римляне энергично поддерживали самовозвеличивание семьи провинциальных всадников, добившихся успеха там, где ни Гальба, ни Отон, ни Вителлий не смогли этого сделать: народ «молил божество о сохранении римскому царству Веспасиана еще на долгие годы и об оставлении престола неоспоримым наследием его сыновьям и их отдаленнейшим потомкам». [278] Веспасиан мечтал о стабильности и безопасности Рима. Но это объяснялось не только альтруизмом, но и видением долговечной власти для своего рода. Никому не известная семья вытащила счастливый билет, и отец назвал Тита своим наследником. Светоний деловито рассказывает, что Тит «принял на себя заботу почти о всех ведомствах и от имени отца сам диктовал письма, издавал эдикты, зачитывал вместо квестора речи в сенате» [279] , и этот опыт, несомненно, помогал ему в бытность императором состязаться со своими писцами в скорописи.