Чтение онлайн

Вот тут она задумалась, и это продолжалось довольно ощутимое время, но мы все молчали и терпеливо ждали, что она скажет дальше. А затем последовало уже знакомое нам покручивание головой, и она продолжила:

– На удивление, никто ни в МГУ, ни в государственных структурах не возражал против возвращения моих родителей вместе со мной на родину. Нам даже предложили не сдавать советский паспорт и остаться гражданами СССР. Мало того, в случае если не будет возражать Испания, мы могли стать гражданами сразу двух стран. Такого в СССР ещё не было. Самой труднопреодолимой преградой стало то, что между Советским Союзом и франкистской Испанией не было дипломатических отношений. Всё пришлось делать кружным путём – собственно, так же, как я добиралась первый раз читать курс лекций. По французской визе мы прибыли в Париж, там для нас оформили уже испанские визы, и вот мы всей семьёй оказались здесь. Папа до сих пор как пьяный ходит по Барселоне и смотрит, смотрит, смотрит. Он не может поверить, что мы оказались во франкистской Испании, при жизни каудильо. Тридцать с лишним лет назад они были вынуждены буквально бежать со своей родины, и вот неожиданное возвращение.

Она опять как-то нервно дёрнула головой.

– Да, Франко все эти годы, включая Вторую мировую войну, вёл себя как диктатор, но только внутри страны, на мировом уровне он скорее выглядел таким, знаете, диктатором с либеральным уклоном. Надо учесть, что и в пекло войны он не полез, подобно всяким Муссолини, Антонеску, Хорти и прочим пособникам Гитлера. Совсем в стороне, как болгарскому царю Борису III, ему остаться тоже не удалось, пришлось на восточный фронт хоть одно воинское подразделение, но послать, это оказалась так называемая Голубая дивизия. Но, отправляя эту дивизию на погибель, Франко преследовал во многом собственные интересы. И прежде всего, таким образом ему удалось с помпой, под ультрапатриотические выкрики удалить из страны наиболее реакционно настроенную часть военных. Дальше – больше, и тут он выиграл во второй раз, когда те из них, кто уцелел, но оказался в плену, начали возвращаться домой. Этот обмен военнопленных на испанских коммунистов, находящихся в тюрьмах, он тоже записал в свой актив. Весьма демократично и дальновидно. Сдавал он свои позиции медленно, вернее, постепенно и очень незаметно. Правда, сейчас он сложил свои полномочия по состоянию здоровья. Франко смертельно болен, и это все знают, но руль управления страной окончательно он выпускать из рук не желает. Вот и торговое соглашение между Испанией и СССР было подписано, когда он ещё находился у власти. И, наконец, ваше появление. Когда возникли слухи, что в Барселону зайдёт судно с советскими туристами на борту, это было подобно разорвавшейся бомбе, но им мало кто поверил. Потом слухи превратились в подписанное соглашение. Причём осведомлённые люди говорили сразу о двух судах: одном – в конце октября, а другом – к концу ноября. Первое отменили, но вы – вот они, сидите передо мной. Представьте себе, вы самые первые туристы из СССР в Испании. Найти другие слова, кроме как «чудо», я не могу. Но чудеса бывают, и мы все в этом сегодня убеждаемся. И, наверное, не меньшим чудом является то, что гидом у вас будет тоже советская гражданка. Я себя бывшей не считаю. Наверное, это очень символично и, будем надеяться, явится пусть маленьким, почти микроскопическим, но шажочком к сближению двух народов – русского и испанского.

Она ещё раз нас всех осмотрела, убедилась, наверное, что никто с её лекции не сбежал, снова крутанула головой и с улыбкой, под смех всех присутствующих продолжила:

– Ну вот, с преамбулой я покончила, теперь давайте коротенько, минут на сорок, думаю, больше не надо, я вам прочитаю лекцию на тему, что такое Испания, откуда она взялась и с чем её едят… Хотя, простите, может, у кого-то вопросы имеются? – спохватилась она и вопросительно на нас посмотрела.

– А что вы решили со своей докторской? – послышался откуда-то сзади голос Виталия Петровича. – Забросите её или всё же закончите?

– Позвольте мне ответить вам вопросом на вопрос. А как бы вы на моём месте поступили?

– Я? – удивился профессор. – Конечно, довёл бы до конца. Думаю, что в этом и руководство Барселонского университета заинтересовано.

– Почему вы так думаете? – спросила Анжела.

– Для Запада их доктор наук – значительная научная величина, но на деле это всего-навсего уровень нашего кандидата, а наших докторов они вообще приравнивают к местным академикам. Не думаю, что их много в этом городе и в этой стране, при всём уважении к их древностям и былой культуре. Поэтому так вот запросто получить учёного мирового уровня для них великая удача. Я так думаю.

– Я тоже так полагаю. Они действительно готовы мне помочь чем могут, но всё сейчас упёрлось в бюрократическую стену. Нам с родителями настоятельно посоветовали оформить испанское гражданство, и вот здесь возникла та самая пресловутая стена, или даже не знаю, как это и назвать. Чиновники то ли не хотят, то ли боятся чего, но никто не проявляет желания взять на себя ответственность принять решение и выдать нам испанские паспорта. Вместо этого то требуют, чтобы мы сдали советские паспорта, а мы этого не хотим, мы советские граждане и желаем ими оставаться впредь, то ещё какие-то придирки у них. В общем, дело тянется и тянется. А я не могу вылететь в Москву, потому что никто мне визу на обратный въезд в Испанию гарантировать не может.

Она даже всхлипнула, как мне показалось, но затем задрала нос вверх и проговорила медленно, почти по складам:

– Я испанка по крови и по душе, но я гражданка Союза Советских Социалистических Республик и ею желаю остаться, – затем опять улыбнулась, на этот раз немного смущённо, и закончила: – А пока читаю лекции, провожу беседы, стараюсь обходить острые углы и гуляю по Барселоне, не могу нагуляться.

После этих слов она поправила свою причёску и начала рассказ об Испании. Она не рассказывала – она буквально воспевала родину своих предков. Остроумно, с цифрами и датами, пока автобус выбирался из порта и ехал по городу, Анжела в сжатом виде представила перед нами многовековую историю своего народа, с победами и поражениями, успехами и потерями. Перед нами как живые вставали великие испанцы прошлого, и первым среди них был Колумб. Собственно, с него и начался рассказ, вернее, не с него самого, а с памятника этому человеку – той самой колонны с фигурой на самом верху.

– Знаете, почему памятник великому мореплавателю поставили на этом месте? – спросила Анжела.

– Наверное, он именно сюда вернулся из своего первого плавания в Вест-Индию, – раздался чей-то женский голос.

– Если такой вопрос задать испанцам, здесь проживающим, могу поклясться, вряд ли найдётся десяток человек, правильно на него ответивших, – задумчиво сказала Анжела, а затем опять мотнула головой и как точку поставила: – Так что слава нашему образованию!

Она рассказывала, а автобус тем временем застрял на перекрёстке. Мы не успели проскочить на зелёный и первыми замерли у светофора. Водитель откинулся на спинку кресла, убрал руки с руля и даже прикрыл глаза – в общем, расслабился по полной. Я всё это хорошо разглядел в зеркало заднего вида. «Нам дальше ехать надо, а он что, спать собрался?» – подумал я и даже Диму толкнул, чтобы тот тоже подивился. Дима посмотрел, но никак не отреагировал, он слушал, о чём нам рассказывала Анжела. Я её тоже внимательно слушал, но пропустить такое, при таком интенсивном движении – этого я не мог себе позволить. Машин в Барселоне значительно больше, нежели в Москве. Они катились перед нами сплошным потоком, практически без просветов. Я думал, что всё, вот сейчас светофор мигнёт – и мы поедем. Но время как остановилось, и мы вместе с ним стояли и стояли. Чуть ли не пять минут прошло, прежде чем водитель принял нормальную позу, а вскоре перед нами загорелся зелёный огонёк, и мы действительно поехали.

Я снова попытался обратить Димино внимание на такое чудо. Пять минут простоять на перекрёстке, не двигаясь с места, – мне это было удивительно, а он только отмахнулся.

Наконец автобус остановился, и Анжела попросила нас на минутку его покинуть. Мы оказались перед огромной триумфальной аркой. Я таких больших ещё не встречал. Грандиозное и необычайно привлекательное сооружение, которое, в отличие от других триумфальных арок, ознаменовало собой не победу в войне, а являлось входом на всемирную выставку, которая состоялась в этом городе в конце XIX века. На арку мы прекрасно могли посмотреть и из окна автобуса, но Анжела попросила нас выйти, и было зачем. Прямо под гербом страны на горизонтальной поперечине кто-то вызывающе ярко намалевал знакомое всем нам с раннего детства изображение – серп и молот. Оно смотрелось явно чужеродным элементом, а потому привлекало к себе взгляды всех проезжающих мимо.

– Откуда это здесь взялось? – послышался чей-то вопрос, и Анжела моментально на него ответила:

– Ответственность на себя взяла группа молодых коммунистов, местных хулиганов, как их здесь называют. Появилось изображение седьмого ноября, сами понимаете в честь чего. Власти до сих пор не знают, как им это удалось и как его оттуда удалить. Три недели над Барселоной сияет серп и молот, и никто не может его убрать. Единственная возможность – построить леса и запустить туда реставраторов, но для этого придётся остановить здесь движение. Мне кажется, что здесь побывали все барселонцы, да и многие приезжие тоже. А всё это подтверждает давно известную истину: народный дух, волю народа, его стремление к свободе истребить никакими репрессиями невозможно.

Началось безумолчное движение по переплетению барселонских улиц. Маршрут Анжела построила таким образом, чтобы, во-первых, дважды мимо одних и тех же мест не проезжать, а во-вторых, чтобы подъезжать к объектам, на которые следовало обратить своё внимание, с самой выгодной с точки зрения обзора стороны. До обеда мы сделали только две большие остановки, и первую в парке Гуэль, где, гуляя по тенистым аллейкам, могли слушать об Антонио Гауди – великом испанском архитекторе с совершенно неповторимым стилем. Я не мог отнести себя к знатокам архитектурных стилей и течений, но знал, как мне казалось, всех великих архитекторов современности: Корбюзье и Немейера, Миса ван дер Роэ и Ллойда Райта. Да и отечественных поклонников конструктивизма я знал неплохо, а творениями Константина Мельникова просто восхищался. Чего стоит одно только его творение из серии «клубы» – клуб имени Русакова, или планировка парка культуры и отдыха имени Горького в Москве, или его гаражи, и особенно гараж Госплана СССР и гараж на Новорязанской улице. А такое чудо его работы, как саркофаг в мавзолее Ленина! И, вне всякого сомнения, его собственный дом-мастерская.

А тут, в Барселоне, на меня буквально обрушился какой-то совершенно непостижимый мир – мир кривых поверхностей. Я был поражён, да не я один в нашей группе, а многие из нас, людей, в общем весьма знающих и понимающих настоящее искусство и способных отличить действительно оригинальные творения от безвкусицы, были поражены. Мы никогда не слышали об этом архитекторе. Он был испанец и творил в Испании XX века, которая ассоциировалась у нас в стране с именем Франко, и этим всё сказано.

Парк Гуэль, та сказочная страна, куда мы попали, заворожил всех без исключения. Я не буду здесь описывать всё, что мы смогли тогда увидеть в парке, этому посвящено бесчисленное количество статей и монографий, скажу лишь о своём впечатлении. Я был уничтожен. Весь мой до того строгий мир, состоявший из плоских поверхностей и прямых или косых углов, рухнул и рассыпался на мелкие осколки. В парке Гуэль я почувствовал такую близость создателя этого великолепия к природе, что даже дыхание перехватило и я не мог вымолвить ни слова. Как потом смеялся Виктор: