Чтение онлайн

— Все станет на свои места, и твоя жизнь будет сплошной песней.

— Какая это будет песня? «Малена»?

— Нет, не «Малена». Может, «Мелодия сердца».

— А ты? Какая песня станет твоей?

Он покачал головой. Его виски начинали седеть.

— Не знаю, существует ли танго для меня. Сколько вообще песен о дантистах?

Мы вымученно смеялись и смотрели на пару на стене. Они знали все о прошлом и о будущем. Я спросила ухажера, что написано на обратной стороне фотографии, но оказалось, что это древненемецкий и разобрать мог только эксперт.

Спустя какое-то время у моей двери перестали появляться розы. И хотя Клаус мне нравился, я почувствовала облегчение. Мне не нужны были «сложности». Я просто хотела танцевать, что и делала каждую ночь на милонгах, практиках и занятиях.

Воскресенье: занятия у жизнерадостного диджея Диего Эль Пахаро («Птички»), получившего прозвище, потому что под конец милонги всегда ставит веселое инструментальное танго El Amanecer («Рассвет»), в котором перемежается звук струн и щебетание птиц.

Как и некоторые другие аргентинские экспаты в Берлине, он зарабатывает на жизнь преподаванием танго и проведением милонг. На его уроках, куда я пришла усовершенствовать технику и выучить новые шаги и где моим партнером стал Ганс, я впервые узнала о диссоциации — приеме в нуэво, где объятие дает свободу телесного самовыражения.

— Итак, что такое диссоциация? — спрашивает Диего и демонстрирует серию сакад вместе со своей временной партнершей, миниатюрной парижанкой, которой из-за крошечного роста приходится носить туфли на особой платформе. — Это диалог между верхом и низом. Верхняя часть корпуса и нижняя вытворяют разные вещи.

Сакада — он скручивает бедра, заводит свою ногу между ног партнерши. Сакада — снова. Сакада. Настоящий человек-штопор.

— Ноги должны быть длинными. Они всегда длинные, когда вы делаете шаг назад. Тянитесь! Тянитесь!

— Посмотри на ее ноги, — говорит Ганс. Крохотная девушка разворачивается и растягивается, растягивается и разворачивается.

— Майн готт, Ганс, — сержусь я, потому что он смотрит на ее ноги. А я вижу элегантную диссоциацию, превращавшую крохотные ножки в длинные. — Никто раньше не объяснил мне. А это так очевидно!

— Давайте, малыши, — призывает Диего. — Развернуться. Потянуться. Развернуться. Потянуться. Это что, нога? Почему такая короткая? Давай, тяни. Отлично!

Диссоциация, зачем она? Чтобы совершенствовать наш стиль открытого объятия — в физическом плане, и чтобы облегчить страдания — в плане эмоциональном. Я была полна решимости тренироваться каждый вечер. Поворот, растяжка, поворот, растяжка. От груди, от груди. Отлично!

Понедельник: B-flat, маленький бар в Митте, где простоватый на вид диджей Густав проявляет незаурядный музыкальный вкус. Кто бы мог помыслить о существовании стольких песен в стиле танго-кабаре на русском, немецком, французском, иврите и, бог мой, чешском языках? Густав чередует их с современными греческими балладами, например, настоящим европейским хитом — To tango tis nefelis («Танго ангелов»), в исполнении Харис Алексиу. А затем может включить какую-нибудь берущую за душу балканскую мелодию, скажем, Underground Tango («Танго Андеграунд») Горана Бреговича.

Как мы танцевали под все это? Плохо, или просто никак. Поэтому большую часть времени я проводила, сидя у бара и болтая с Ларой и Гансом. Однажды, где-то около часа ночи, Густав поставил «Юкали» в исполнении Уте Лемпер — современной берлинской Марлен Дитрих. Несколько пар поднялись и закружились под порывистый ритм хабанеры, как потерпевшие кораблекрушение суденышки.

— У меня большая проблема, — заявил Ганс.

— Это точно, — произнесла Лара, и я порадовалась, что не вхожу в число ее поклонников.

— Есть много женщин, которые хотят быть со мной, — продолжил молодой человек — Но я их не хочу. А есть те, кого хочу, но они не хотят меня.

В ответ мы засмеялись, что, конечно, немного жестоко с нашей стороны.

— Как мне жить с этим? Не хочу диссоциироваться всю жизнь, — он оглядел зал, сделал глоток вина и повернулся ко мне. — Я серьезно. Вот скажи: какой тип тебя привлекает?

— Тип? У меня его нет. А твой?

— Ты.

— Она не тип, — вмешалась Лара. — Она личность.

— Хорошо, — уступил Ганс, глядя теперь на Лару. — Ты мой тип личности, Лара.

— Вздор! — Лара выдохнула дым через свои точеные ноздри. — Я больше не влюбляюсь. Какой смысл?

Мужчина выглядел раздавленным: «Ну а какой смысл не влюбляться?»

— У всех у нас общая проблема, — сказала я. — Мы хотим того, кто не хочет нас. Или недостаточно хочет.

— Юкааааали, — проревел Ганс, но никто в баре и глазом не повел. Пьян он не был, он просто был берлинцем. Mais C’est Un R^eve, Une Folie il N’y A Pas De Youkali.

Юкали — такая же фантазия, как Юг для меня и Джейсона. Юкали и есть «день, когда ты меня полюбишь». Юкали — то, что Клаус мечтал найти со мной, а я — с Джейсоном. Танцевать с Сильвестром — не что иное, как Юкали. А за окнами бара медленно падал невыразимой красоты снег. Приближалось Рождество.

Лара молча, не хмыкая в присущей ей циничной манере, слушала песню, отражавшую все, о чем думали присутствующие, и внезапно произнесла:

— Этот бар, эта ночь: вот оно, наше Юкали, ребята.

И она улыбнулась нам так, что мы, потеряв дар речи, поняли самое главное о своенравной израильской красавице. Теперь я знала, почему она занялась танго.

Вторник: пафосное заведение Bebop в турецком районе Кройцберг. Здесь за столиком со мной сидела Гизелла — пятидесятилетний психолог в шелковом платье, и Катастрофист — не помню его настоящего имени — вышедший на пенсию египтолог из Восточной Германии. Он любил разговаривать на разных языках, поэтому наша беседа текла на смеси английского, французского, немецкого, испанского и русского, а иногда он сам с собой общался на арабском. Мужчина все время рассказывал о Четвертой мировой войне и «новых нацистах» (американцах), впрочем, не объясняя связи между этими двумя понятиями. В нем было что-то истинно берлинское, причем относящееся не к современному городу, а к старому Восточному Берлину суперобразованных полиглотов, которые не могли никуда уехать, и мозг их отравляли мечты о дальних странах.

Гизелла все время ждала приглашения на танец.

А тут Мистер Че, загадочный как никогда, в стильном костюме угольного цвета.

— Почему он не танцует с тобой?

— Я не подхожу ему по возрасту, — печально улыбнулась она.

— Дорогая моя, у красивой женщины нет возраста, — запротестовал Катастрофист и подал ей руку.

(Пауза. Немного о возрасте и танго. Сами годы для женщины не проблема. Если вас знают и вы не косолапите, то танцевать, конечно, будете. Но чем старше вы становитесь, тем выше вероятность, что придется танцевать только с определенными постоянными партнерами. Суровая правда такова: мужчины ищут свежей плоти. И только нормы приличия не дают милонгам превратиться в откровенное место сводничества. Но даже этикет не в силах отменить жестокие законы биологии, о чем нам напоминает вид «забытой» Гизеллы, в то время как менее искусные, но более юные дамы танцуют. Пожилые мужчины, такие как Катастрофист, особенно если от них дурно пахнет или они плохо двигаются, также могут быть отвергнуты молодыми барышнями.