Чтение онлайн

Зазвонил телефон. Кто мог звонить ей в этот поздний час? Возможно, тот, у которого рабочий день на другом конце земли только начинается… Стефка взяла трубку и прошептала: «Слушаю…»

– Стефания! – это был голос пани Полины.

От неожиданности Стефка чуть не выронила трубку.

– Пани Полина, откуда вы звоните? Вы что, спустились на первый этаж?! Кто поможет вам подняться? Господи, что случилось?

– Тихо, девочка. Не кричи так громко. Я тебя чудесно слышу и еще способна передвигаться без санитаров! – сказала актриса наигранно суровым голосом, и Стефка сразу успокоилась. – Я тут все думаю, думаю… Не спится. Почему ты сказала, что та… ну, о которой я рассказывала, – не лучше меня? Почему ты так сказала?

Стефка молчала. Представила, как старуха в темноте пробирается к телефону, который стоит в нижнем холле, чтобы задать этот вопрос… Зачем? Неужели эти фантомные боли будут мучить до старости?..

Что ответить? Как есть? Но пока еще рано, нельзя, решила Стефка.

– Просто… я так думаю… – пробормотала она.

– И это – все?! Ты темнишь. Слишком уверенно блестели твои упрямые глазенки!

– Она не лучше, потому что… – на ходу сочиняла Стефка, – потому что, наверное, такая ж… немолодая, как вы…

На том конце проводу послышался смех. Слава богу! Потом пани Полина сказала:

– Ты права. Хорошо. Будем считать, что я напрасно ползла по этим проклятым ступенькам. Кстати, у меня на это ушло минут сорок. Значит, я – старая идиотка и…

– …и я вас обожаю, Эдит! – перебила ее Стефка.

– Тысяча чертей, как говаривал мой дядюшка! – прозвучало в ответ.

Стефка снова представила, как актриса бредет в темноте к своей комнате. Она знала, как тяжело ей даются подобные переходы. Примерно через двадцать минут, когда она выберется на свой этаж, судьба ее проведет мимо комнаты той, другой… Но пани Полина об этом не узнает. Неисповедимы пути твои, Господи!

Заснуть она не смогла. Думала об Эдит, о Леде Нежиной, о том, что утром ее будет ждать счастливый Альфред Викторович… Крутилась в постели, перебирала в памяти события последних дней, пока не наткнулась на «живую картинку» с новым знакомым с неприятным именем. Зачем он поплелся за ней? Разве так уж привлекательно выглядят ее строгие глаза, потертые джинсы, спортивная куртка и резкий, вызывающий тон? Пусть ищет приключений в другом месте!

«Кто это тебя провожал? – поинтересовалась одна из коллег и не дождавшись ответа, добавила: – Интересный мужчинка. Не теряй свой шанс. Он ТАК смотрел тебе вслед. Стоял минут десять…» – «Это его проблемы!» – равнодушно отрезала Стефка. Он был ей совершенно не нужен. Совершенно!

Засыпая всего за час до рассвета, она не знала, что утром он будет снова стоять перед Домом – прямо посреди трассы! – и остановит автобус. И когда удивленная Стефка выйдет, протянет ей завернутое в носовой платок яйцо. А потом снова будет смотреть, как она пойдет к дверям, ни разу не обернувшись…

Так будет и послезавтра, и потом, потом – когда она скажет ему (как всегда просто и резко), что НИКОГДА не ляжет в постель.

И они будут стоять ночью за углом уже засыпанной снегом хаты, перед грядой засахаренных яблонь, и им совсем не будет холодно…

…Они стояли за углом дома. В темноте он светился, словно вырезанный из голубой льдины, в середине которой горела свеча… Яблони, густо растущие с этой стороны дворика, засыпанные снегом и поблескивающие в лунном свете, создавали причудливую иллюзию дворца Снежной королевы.

Стефка вжалась в стену, не думая о том, что может запачкать известкой новую зимнюю куртку. Он осторожно начал целовать ее – в виски, в щеки, в нос, стараясь подобраться к ее стиснутым губам. Наконец она сдалась. Но почти сразу же отстранилась, махнула головой.

– Что? – шепотом спросил он. – Почему?..

– Болит…

– Где? – заволновался он.

Стефка положила ладонь себе на грудь – посередине:

– Тут…

Он замер, уткнувшись лицом в ее шею, не зная, что нужно сделать, чтобы не испугать, не толкнуть. И боялся пошевелиться.

– …и тут… – услышал снова. Она взяла его руку и положила ее чуть ниже живота.

Он снова начал целовать ее лицо, опускаясь ниже – к шее, к ключицам, к груди, постепенно расстегивая куртку. Потом опустился перед ней на колени и осторожно потянул вниз молнию джинсов. Она раскинула руки и вцепилась в угол стены – так, что на белой влажной от снега известке отпечатался след ее пальцев. Ее запрокинутое вверх лицо в лунном свете было совершенно белым, как у статуи…

…На этом любопытном месте совершенно некстати должен появиться автор. Собственно говоря, в этом нет ничего странного – похоже на рекламную паузу во время показа самой острой сцены какого-нибудь боевика. Все обрывается самым подлым образом, жизнь экранных героев останавливается минут на пять, и в художественный процесс вмешиваются деньги. Но в данном случае автор прекрасно понимает, что не зарабатывает, а только теряет мизерные «очки», набранные в начале этой главы.

Эротические сцены автору категорически не даются! Скорее всего – из-за некоего чувства противоречия, ибо псевдоэротикой ныне переполнено все, что имеет визуальное влияние на потребителя субкультуры. Словечки, от которых целомудренные советские родители оберегали нежные ушки своих чад, посыпались как из рога изобилия из уст писателей даже преклонного возраста. И были приняты на ура. Автор не хочет присоединяться к общему хору. Ведь Уэльбеком еще никто из них не стал. По крайней мере, он – несчастный человек, несущий тяжесть своих детских комплексов, страхов, скованности, компенсируя вселенское одиночество достаточно навязчивыми сексуальными визуализациями. А что делать последователям? Зарабатывать себе «очки» изображением физиологических процессов… Поэтому не будем выдергивать и самого маленького лаврового листика из венка мсье Мишеля – поверим фантазии и опыту тех, кто хоть один раз… стоял в саду засахаренных яблонь, втиснувшись в белую стену, распятый жаром и холодом, в той тишине, какая бывает только зимней ночью, в тишине, которая одновременно напоминает и маленькую смерть, и сладкое воскрешение…

– Ты останешься? – спросил он, одевая ее с той же осторожностью, с которой высвобождал из плена замочков и крючков.

– Нет.

– Почему?

– Потом ты захочешь, чтобы я готовила тебе завтраки, стирала носки, вечерами сидела у окошка и… и не носила коротких юбок или красных очков…

– Никогда этого не будет!

– Никогда не говори «никогда»! – улыбнулась Стефка.

– Я тебя люблю.

– Это худшее из всего, что я сегодня услышала!

– Тем не менее это так. Не хочешь остаться – я тебя отвезу. Как скажешь… Я все понимаю… Все мужики – сволочи…

– Я этого не сказала! Но если это так, то… – Стефка задумалась, – …нельзя требовать от человека жить по тем канонам, по которым не живешь сам! Нельзя устанавливать эти каноны для других. Так не бывает. Если Иисус сказал: «Не убивай, не кради, не прелюбодействуй!» – это значит, он сам этого не делал! Но если ты это делаешь – не требуй кристальной чистоты от ближнего.

– Ты сейчас говоришь не со мной… – печально сказал он.

– Извини, – опомнилась Стефка. – Мне очень хорошо с тобой. Правда.

Он вздохнул. Ему снова ужасно захотелось целовать ее бледное лицо. Но минута, когда он мог превратить ее в воск, прошла. Она стояла перед ним застегнутая на все пуговицы, насмешливая и резкая, как обычно.

– Что ж, пошли в машину, – сказал он и не смог удержаться: – А может, все-таки поедем ко мне? Я приготовлю ужин. Я умею. Хочу тебя покормить. Хочу, чтобы ты ела хоть понемногу. Ты скоро станешь совсем прозрачной, и я тебя не найду!

– Нет. Не обижайся. Пусть это будет вот так… – она обвела рукой сад и дворик дома, в который попала совершенно случайно в поисках «чаши Грааля» для старого оперного певца по прозвищу Пергюнт. – И только так: в саду, в лесу, в пустыне, на берегу моря. Если хочешь – даже в подъезде, в лифте, на бильярдном столе, на верхней полке поезда, в последнем ряду в кинотеатре, в уборной ресторана, на американских горках, в воздухе…