Чтение онлайн

Ох, как вспомнит то время – сразу сердце начинает колоть и ноги в коленях заболят. Колени она лечит аппликатором, Эля ей купила, у нее тоже колени больные с детства. Тогда, в войну и началась болезнь.

Архангельск. 1942 г.

Большинство строений Архангельска, в том числе заводских, были деревянными. На лесобиржах и в портовых участках скопилось огромное количество пиломатериалов, да и сам город фактически стоял на отходах деревообрабатывающего производства. Даже улицы были выложены деревянным настилом либо брусчаткой, опять же деревянной. Архангельск был не просто пожароопасным городом, а, по сути дела, он представлял собой готовый костер, к которому лишь требовалось поднести спичку.

Проблема пожаротушения в городе была решена оригинальным способом. Вдоль центральных улиц тянулись металлические трубы, имеющие разветвления по перекресткам и выходящие к реке. Там стояли пожарные пароходы с насосами и шлангами длиной по километру. Последние в случае необходимости могли быть подключены к трубам, и вода могла подаваться на значительные расстояния. Кроме того, по реке курсировали буксиры с мощными водоотливными средствами. На перекрестках были установлены пожарные пульты с кнопками, провода от которых шли к городскому штабу МПВО. Это теоретически позволяло быстро реагировать на обстановку во время возможных пожаров.

Однако в действительности все было не так радужно. Многие участки этой системы за мирные месяцы пришли в упадок, а пожарные водоемы превратились в болота с квакающими лягушками.

Американский моряк Пол Лунд, прибывший в город с уцелевшими судами конвоя PQ-17 в июле 1942 г., вспоминал: «Мы часто гадали, каким может быть результат массированного налета с использованием зажигательных бомб на город, построенный из дерева. В Архангельске даже высокие наблюдательные вышки, на которых дежурили женщины, были сделаны из дерева. А пожарные машины, которые нам удалось увидеть, словно пришли из комических фильмов».

Начштаба морских арктических операций К. С. Бадигин так описывал происходящее: «Послышались редкие выстрелы зениток, загремели первые разрывы фугасных бомб... в разных концах города кострами горели сухие деревянные дома. Бомбы разворотили несколько домов справа и слева от здания штаба. Никакого укрытия у нас не было... Бомба упала в наш двор. Мы ждали взрыва, но фугаска не взорвалась».

– Таня, вы почему не в бомбоубежище, разве не слышали сигнал воздушной тревоги? – сосед Митька, инвалид детства выкатился на общую кухню и застыл в удивлении.

– Да ну их. Может ложная тревога, а нам сидеть там по колено в холодной воде часами. У Эли ноги как колоды. Не пойдем мы туда, тут все вместе разом и помрем. Василию только не говори, ругаться будет.

Немцы бомбили в основном порт, где стояли английские и американские суда, хотя и жилым районам доставалось.

Архангельск – большой деревянный город, растянутый по берегам Северной Двины более чем на 30 км; а река – прекрасный ориентир для летчиков. Забрасывая жилые кварталы зажигалками и вызывая интенсивные пожары, они затем пикировали на месте скопления людей, бомбили их фугасками и не давали бороться с огнем. Вражеские самолеты действовали почти безнаказанно.

Таня часто вспоминала то страшное время. Воют сирены, полыхают пожары. Сначала она хватала детей и бежала в бомбоубежище, но потом, когда колени у Эли распухли, да и сил уже не было бежать, они спускались на первый этаж и сидели на лестнице. Муж поначалу ругался, но потом махнул рукой. Эля долго мучилась с ногами, уже после войны, подлеченная и окрепшая, она вновь и вновь жаловалась на боли в коленях.

Страшнее бомбежек был голод. За хлебом стояли огромные очереди. На иждивенческую карточку давали 200 гр. хлеба, но надо было еще достояться и получить. Выручал тюлений жир, он был вонючий и Эля отказывалась его есть. Тогда Татьяна придумала поджаривать на нем хлеб.

– Где ты бродишь, ну неужели нельзя пораньше прийти из школы? Ты ведь знаешь, мне надо за хлебом в магазин, а Сережу не с кем оставить. Не тащить же его в очередь – Таня весь последний час бегала от окна ко окну, высматривая Элю. Сергей спал в их кровати, а Эля только пришла вся заиндевевшая с мороза.

– Сама не велела на трамвае, если народу много. Я пешком шла, вся закоченела – в голосе девочки слышались слезы. Эля мерзла в своем штапельном платьишке в школе, у нее ничего не было из одежды нового. Из теплой кофты она выросла, да и зимнее пальто ей уже коротко, а где другое взять, Татьяна не знала. Можно было бы обменять на продукты, это была самая ходовая валюта, да вот где взять лишнее. Многие выращивали картошку и овощи у дома, но они приезжие, для них не было земли. Муж сутками пропадал на работе, приходил уставший, почерневший лицом и сразу валился спать. Таня видела, что не до этих проблем Василию, может поэтому, оставила годовалого Сережу на Элю и на все лето уехала в деревню. Вернулась с последним пароходом и мешками с картошкой. Прямо у крыльца она упала, потеряв сознание. С этими мешками она и надорвала сердце и печень, но зато семья не бедствовала, а у Эли было новое пальто к зиме.

Глава 4

Виновата она перед дочерью, не отмолишь свою вину за всю оставшуюся жизнь. Когда первенец умер, она измученная душой и телом, зареклась иметь детей и долго отказывала мужу в близости. Это было невиданно и неслыханно по деревенским меркам, но ведь она – образованная, плевали ей вслед завидущие соседки. У Тани были густые, волнистые волосы, пепельного оттенка, волной струящиеся до самой поясницы. После бани, она лишь расчесывала их и не пряча под платок, гордо шла домой под завистливый шепоток бабенок. Таня собирала не только завистливые бабские взгляды, но и похотливые мужские. Дома муж устраивал ей скандал, мог ударить по лицу. Василий ревновал свою неприлично молодую и симпатичную жену, а ведь Таня никогда не была красавицей. Маленькая и худенькая – в чем только душа держалась – по сравнению с высоким, статным Василием, она казалась замухрышкой. Если в дом приходили приятели мужа, она быстро собирала на стол и уходила в другую комнату. Не дай Бог, кому-нибудь взглянуть на нее с интересом.

Когда родилась Эля, муж как будто немного помягчел, растаял душой, а вот она не испытывала к девочке нежных чувств. Уж очень похожа была Эля и характером, и внешностью на мужа.

Она с дочкой каждое лето ездила к сестре в Верхнюю Тойму. Прокатиться по реке для нее всегда за радость и Эле нравились их поездки. Вот только с сестрой они плохо ладили, часто ссорились по пустякам, теперь уж и не вспомнишь из-за чего. Ольга считала, что мужа ей надо бросить и переехать к ней. Таня больше отмалчивалась, но чувствовала себя неуютно, разряжала обстановку маленькая Эля.

– Тетка Ольга, отдай мне эти занавески с кошками, мама сошьет мне новое платье. Тебе ведь не жалко? – огорошив в очередной раз тетку, девочка лукаво замолкала и ждала реакции. Ольга каждый раз терялась перед этой маленькой девочкой, рассуждавшей не по летам серьезно.

Таня сама не уставала дивиться на дочь, вспоминая ее серьезный, тяжелый взгляд и странные недетские разговоры. Порой ей казалось, что с Элей что-то не так. Дочка почти не играла, очень рано научилась читать и любила слушать граммофон. Могла часами сидеть и слушать одну и ту же пластинку.

– Ох, не к добру это, лучше бы бегала и шалила как все дети – жаловалась Таня соседкам.

– Да ну тебя, она еще даст тебе прикурить – отшучивались бабы, не понимая забот Тани. Их дети росли как сорная трава на улице.

– Ты ее к хозяйству приучай, раз играть не хочет. Нечего барыней сидеть, дело ей дай по силам.

Таня хорошо шила, вышивала, пряла самую тонкую пряжу, но больше всего любила полежать с книжкой. Очень часто чувствовала себя усталой, даже больной, но объяснить, что болит не могла.