Чтение онлайн

Первой обратившей на него внимание была княгиня Нелли Барятинская. Николаев стал ежедневным посетителем их дома. Мой двоюродный брат Александр Барятинский был полковником Кавалергардского полка. Он вел открытый дом, который посещало не только высшее общество, но и двор, в особенности двор великого князя Владимира. Николаев особенно выделялся в таком обществе, смеялись над его скверным французским говором, над его необразованностью. Его некультурность послужила основой его успехам, что нередко случалось в нашей полной противоречий столичной жизни. Он вступил в Яхт-клуб и начал играть. Играл он счастливо, и выигранные им там деньги послужили началом его состояния. Всегда хорошо настроенный, не отзываясь никогда ни о ком дурно — что было следствием расчета, а не благодушия, — он сблизился в Яхт-клубе с влиятельными лицами, собутыльником и увеселителем которых он сумел стать без особых усилий. Он умел принимать независимый и даже покровительственный вид по отношению к тем, кого он объедал и опивал.

Зараженная модой на Николаева великая княгиня Мария Павловна пригласила его к себе. Тогда было признаком хорошего тона иметь у себя Николаева за завтраком и обедом. Его видали во всех общественных местах, в балете — в первом ряду, на скачках, на бегах, всегда с сигарой во рту, всегда навеселе, беспрерывно повторяющим одно и то же слово: «Charmant, charmant» [44] . Единственная неудача постигла этого баловня судьбы, когда он однажды в день полкового праздника кавалергардов ожидал флигель-адъютантские аксельбанты, о которых хлопотала за него перед Александром II Мария Павловна, но император, видимо, не разделяя общих симпатий, назначил своим флигель-адъютантом не Николаева, а Михаила Пашкова. Николаев же удостоился этой чести значительно позже, протанцевав котильон с царицей.

Время шло, и после командования им в течение 18 месяцев Драгунским полком в Ковно получил он, наконец, в командование Кавалергардский полк, и с тех пор можно о жизни его сказать в нескольких словах: завтраки, счастливая игра, обеды, ужины, завтраки, обеды, ужины, игра. Никакие события, ничьи страдания не могли нарушить его покой. Николаев был знаком исключительно с богатыми или влиятельными и высокопоставленными лицами; лето он проводил в их дворцах, питался на их счет и таким образом жил на такую широкую ногу, как будто имел тысяч двести годового дохода. Этот всеобщий любимец никогда никому не поднес цветка, никого никогда не пригласил к обеду, никому не нанес визита и, получая приглашения, являлся туда, куда ему было интереснее и выгоднее явиться. Даже смерть его прошла для него счастливо. Угрожаемый страшной болезнью — раком, он умер внезапно, без сознания, жалеемый всеми, очевидно, благодарными ему за поглощенные им у них завтраки и обеды. Похороны его отличались большой пышностью, и если бы он мог говорить, он, вероятно бы, сказал: «Очень шикарно, очень шикарно» — слова, которые он так охотно повторял при жизни.

Те, которым редко приходится бывать у послов, министров, вообще сильных мира сего, принимают на веру все, что касается этих господ, и придают большое значение их словам и делам. Если бы только знали, сколько ребячества и ничтожества кроется часто за этими словами и делами! Вспоминаю я очень интересную историю, о которой много говорилось в Петербурге и которую я лишь впоследствии узнала. Во время царствования Александра III директором Государственного банка был Ламанский, считавшийся хорошим финансистом. К несчастью, он был женат на мало привлекательной женщине. Она была чрезвычайно поверхностна и имела страстное желание проникнуть в высшие сферы, питавшие к ней мало симпатий и энергично противившиеся всем ее попыткам. Эта супружеская пара страдала манией давать великолепные обеды, к которым обыкновенно приглашалось несколько министров и послов. Эти обыкновенно отказывали и посылали вместо себя каких-либо заместителей, и бедные Ламанские, таким образом, вводили себя постоянно в расход для людей, которых они не приглашали и которые являлись в последний момент занимать места неявившихся сильных мира сего. Однажды на один из своих званых обедов они пригласили французского посла маркиза де Монтебелло и немецкого — генерала фон Вердера. В числе других менее высокопоставленных гостей находились и граф Рекс, секретарь немецкого посольства, и многие посланники и секретари различных иностранных миссий. Маркиз де Монтебелло, не принявший бесчисленное количество приглашений в этот дом, на этот раз решил прийти. Но так как ему хотелось как можно скорее оттуда убраться, он попросил секретаря французского посольства графа Бовине, чтобы этот к концу обеда прислал ему несколько слов, на основании которых он мог бы, сославшись на важные, безотлагательные дела, покинуть этот дом. Генерал Вердер тоже получал от Ламанских много приглашений, но и на этот раз он решил не пойти. Простосердечный и прямой, он недолго подыскивал предлога к отказу, а просто послал к обеду своего лейб-егеря сказать, что он экстренно вызван в Гатчину к императору. Затем он преспокойно поехал к г-же П., в чьем доме он большей частью проводил свои вечера. Французского посла Ламанский встретил уже в передней. В то время Александр III вел очень замкнутую жизнь в Гатчине, приезжал очень редко в город и почти не видался с послами. Поэтому вызов генерала Вердера мог бы послужить поводом для толков о каком-либо важном политическом событии. Задумавшись над этим, граф Монтебелло стал очень молчаливым и озабоченным, не произнес в продолжение всего обеда ни слова, ел и пил мало, и когда он встал из-за стола, ему передали условленную записку от графа Бовине, призывающую его немедленно в здание посольства. Ламанский его проводил до двери, и когда он вернулся обратно, то увидел замешательство на лицах всех присутствующих. Образовались перешептывающиеся группы, сопоставлялся вызов Вердера в Гатчину с внезапным уходом французского посла. Предвидели европейский конфликт. Мужчины и дамы окружили Ламанского, прося у него совета, какие бумаги им купить, какие продать. Постепенно гости один за другим исчезали с тем, чтобы поскорее поделиться в клубе или в своих семьях назревающими событиями, и артисты и певцы, приглашенные для увеселения общества, нашли пустой зал и всю в слезах г-жу Ламанскую.

Граф Рекс направился в Яхт-клуб, где он застал графа Бовине спокойно играющим в безик. Он его окликнул и сказал ему торжественно: «Я не имею права Вам многое рассказать, это — профессиональная тайна, но как старый товарищ я позволю себе дать Вам совет: не оставайтесь здесь, идите немедленно в посольство, Ваше присутствие там необходимо».

— В чем дело? — спросил Бовине. Рекс, приняв таинственный вид, произнес: «Профессиональная тайна». Бовине, совершенно забыв о своем послании к Ламанскому, поспешно направился в посольство, где ему сообщили, что посол о нем справлялся и уехал весьма раздраженный, дав кучеру адрес г-жи Кутузовой-Толстой. Я была там в то время с графом де Вилла Копсало, испанским послом. Дверь раскрылась, и вошел с чрезвычайно озабоченным видом Бовине, не хотел садиться и спросил, не был ли еще здесь посол. Пять минут спустя появился маркиз де Монтебелло и спросил — не было ли здесь Бовине. В полночь вернулся из Яхт-клуба Кутузов-Толстой и сообщил об обеде у Ламанских. Не было никакого сомнения — политический горизонт заволакивался тучами. После бессонной ночи утром маркиз де Монтебелло вспомнил, что барон Марохети, итальянский посол, друг его детства, должен быть предупреждать о шагах, предпринимаемых его коллегами и их немецкими союзниками. Как он впоследствии весьма остроумно нам рассказывал, он вошел к Марохети, когда тот еще лежал в постели, и сказал ему:

— Милый, прекрасный друг мой Марок, политика разрознила наши страны, но я уверен, что наши сердца не могут быть разделены. Я взываю к нашей старой дружбе. Скажите мне, для чего генерал Вердер ездил в Гатчину?

Марохети, ужинавший до поздней ночи в обществе прекрасных дам, был еще спросонок, протирал глаза и ответил:

— Уверяю Вас, я ничего об этом не знаю.

— Марок, милый друг, скажите мне хоть то, что Вы можете, дайте хоть намек.

— Но клянусь, что я ничего не знаю по этому поводу.

— Как, от Вас все скрыли? Так и должно было случиться с вашими новыми союзниками, прусаками. — И он холодно оставил комнату.

Марохети пришел в себя. Неужто действительно с ним сыграли такую игру? Что от него скрывают? И желая все это разъяснить, он решил лично отправиться к генералу Вер деру. Немецкий посол принял весьма радушно своего итальянского коллегу. Марохети, будучи из рода Макиавелли, не коснулся прямо вопроса, а хотел дипломатическим образом вызвать Вердера на откровенность. Он подошел к письменному столу, на котором стоял портрет Александра III, и сказал:

— Какой великолепный портрет императора, какое симпатичное лицо. Давно ли Вы его видели в последний раз?

Прямодушный Вердер стал припоминать, желая быть точным:

— Кажется, месяцев пять тому назад, но погодите, я справлюсь по моему календарю, где я все записываю. Вот здесь помечено: как раз пять месяцев и четыре дня!

— И это действительно было в последний раз, что Вы его видели? — спросил Марохети, испытующе на него глядя. Вердер задумался. Марохети ликовал — вот наконец он все узнает.

— Не совсем, — произнес, колеблясь, Вердер. — Я.

— Ах, так! — воскликнул Марохети.

— Да, Вы правы, я его еще раз после этого видал, но только издали на улице, когда он проезжал с вокзала в Зимний дворец, это я забыл занести в мой календарь.

Наконец был брошен луч света на эту темную историю; маркизе де Монтебелло не составляло особенного затруднения открыть некоторые источники и при посредстве их узнать, что генерала Вердера в тот вечер в Гатчине вовсе и не было! Достойны сожаления во всей этой истории лишь жертвы биржи, потерпевшие большие убытки.

Весной 1901 г. меня тяжело заболевшую послали в Карлсбад. Мой врач, профессор Тирнауер, директор Зандеровского института, как раз вернулся туда из Венгрии, куда он был приглашен графом Зичи к умирающему Милану Сербскому.

Профессор рассказал мне следующее о последних минутах человека, которого я когда-то знала и конец которого, несмотря на все содеянные им грехи и ошибки, вызывает некоторое сочувствие. Единственное искреннее чувство любви Милан питал к своему сыну королю Александру, с которым он поссорился из-за брака последнего с Драгой, каковой он считал несчастьем для своего сына; несмотря на суровость и полные упреков письма, которые он посылал Александру, он все-таки верил в любовь его к себе и был преисполнен лишь одного желания — поскорее его увидеть. Он хотел во что бы то ни стало съездить в Сербию. Граф Зичи, его друг, всеми силами старался его до этого не допустить. «Так же и я, — сказал мне Тирнауер, — и другие врачи при таком серьезном положении больного, при такой сердечной слабости его не допускали мысли о поездке». Милан же не хотел отказаться от своего решения. «Я знаю Сашу, — повторял он, — у него доброе сердце, он меня любит, я знаю, он будет счастлив меня увидать, бросится в мои объятия, и все будет забыто». На следующий день ему стало хуже, но несмотря на это, он хотел встать, одеться и отправиться в путь. И тут граф Зичи, не видя иного способа удержать больного в постели, решил применить жестокое средство для его спасения: показать Милану копию телеграммы, посланной королем Александром начальнику пограничных войск (на границе Сербии и Венгрии), с приказом стрелять в Милана при его малейшей попытке перейти границу. Милан читал и перечитывал эту телеграмму и затем с плачем беспрерывно повторял: «Саша, Саша, как мог ты это сделать?!» Затем он умолк, не отвечал на мои вопросы и, повернувшись лицом к стене, вскоре после этого умер.

В том же году среди других встретила я милого и симпатичного старца, герцога Эрнста фон Саксен-Альтенбург. Я неоднократно бывала у него в гостях в Альтенбурге, куда я сопровождала его кузину великую княгиню супругу Константина (Александру Иосифовну, невестку Александра II и мать королевы Греческой Ольги). Однажды, когда герцог был у меня, рассказал он мне забавное происшествие.

После того как принц Альфред Английский, герцог Эдинбургский, вступил на кобургский престол, он сделал визит герцогу Эрнсту фон Саксен-Альтенбург, который должен был продолжаться три дня, но уже на второй день он сообщил Альтенбургу, что он сейчас же уезжает. «Но почему, ради Бога!» — воскликнул герцог, опечаленный этим решением, послужившим помехой для целого ряда предполагаемых развлечений — званых обедов, театральных зрелищ и т. п.