Чтение онлайн

Легко представить, какую тоску вызывала в Натане сладковатая любовная муть французских романов. Одно хорошо – когда мальчику бывала нужна некая помощь от сестер, он сажал их в кружок и живо, в лицах, изображал сюжет очередного романа, после чего они исполняли прошеное. Впрочем, не ранее, чем сюжет бывал рассказан до конца. Но, как часто случается в жизни, всякие мучения раньше или позже вознаграждаются.

Увидев книжицу, именованную L’Ing'enu, histoire v'eritable, Tir'ee de Manuscrits du P`ere Quesnel [13] , Натан поначалу лишь грустно улыбнулся: «Простодушный»! Ну как же знаем, знаем… Он любит ее, она вроде бы любит его, однако же не уверена, поскольку некто третий коварно говорит, что любит ее. Потом это всё еще в невероятных количествах воспроизводится и запутывается. А в конце все либо перемрут, либо переженятся, либо пополам того и другого… Хотя нечто подсказывало ему, что тут всё не совсем так. Он начал читать.

И не пожалел об этом. Манускрипт отца Кенеля, а на самом деле повесть некоего Вольтера, была великолепна: и смешная, и грустная, и злая, и лиричная. А главный ее герой, храбрый и доблестно наивный Гурон, долгие дни не давал забыть о себе ни на минуту. Натан спросил у Карины, нету ли в ее библиотеке еще чего-нибудь авторства Кенеля или Вольтера. Та ответила: увы. И этой-то книжки не должно было быть. Хозяйка ошибочно купила ее, обманувшись названием.

Натан огляделся вокруг и подумал, что ведь и опоясывающая явь в Бродах, Галиции да и всей Австрии, видимо, также не хороша. Всем тоже заправляют люди столь же лицемерные, лживые и циничные. Да еще в довершение всех неприятностей и благородных гуронов в окружающей действительности совсем нет. Впрочем, задумавшись глубже о закономерностях галичанского быта, мальчик решил, что для этой роли годятся и селяне-рутены. В ближайшую закупочную поездку он спросил об этом у своего приятеля (того самого, у которого выменял ослиную самсонову челюсть), красочно пересказав ему сюжет «Простодушного». Тот чуть не заплакал, слушая историю. А далее подтвердил: да, всё именно так, рутенские селяне столь же простодушны, смелы и благородны. И так же обманываемы окружающими их лицемерами, обладающими властью и не имеющими совести. В подтверждение рутенский приятель рассказал несколько легенд о местных героях-мстителях, таких убедительных, что Натан не мог не признать справедливости сих рассказов. Так младой поклонник Вольтера из-за отсутствия в Галиции и Лодомерии индейцев гуронов перенес свои симпатии на селян-рутенов. И теперь дружил не только с соучениками в хедере, но и с рутенскими мальчишками, у родителей которых его отец закупал рукодельные товары. Причем во втором случае приятельствование оказывалось интересней, потому что было более редким и отчасти даже запретным.

С наибольшим удовольствием Натан ездил в семью некоего Лютюка, делавшего механические игрушки, столь обаятельные и замысловатые, свидетельствующие о выдумке этого Лютака, что, взяв в руки, с ними трудно было расстаться.

«Талант, какой талант, – говорил Наум о сём человеке. – Ему бы в Вене поучиться да в Лондоне поработать. Да уж поздно».

Вернемся, однако, в Одессу…

Молодость – большая сила. Те дополнительные полчаса, что Натан поспал до приезда полицейской кареты, кажется, окончательно восстановили его к тяжелой ночной работе. Будто и не было усталости от насыщенных событиями дня и вечера. К лавке полицейская карета и Степанова телега, запряженная волами, приехали одновременно. Дрымов привел для работы трех нижних полицейских чинов, самых крепких и исполнительных из тех, что были у него в подчинении. Степан, имеющий большой опыт в гужевых, погрузочных и разгрузочных работах, взялся руководить установкой бочки на повозку. Перед тем ее накрыли крышкой, чтобы ядовитый рассол не расплескался. И даже Афанасий кое-где помогал, хотя, конечно, очень боялся замурзать свой служебный мундир, особенно обшлаги с негустым, но всё же золотым шитьем.

И вот бочка погружена. За сим ее со всех сторон прикрепили растяжками к краям телеги. Вышло довольно ловко. Встали полюбоваться сделанным. На несколько мгновений у всех возникло то особое ощущение мужского единства, появляющееся после ответственной работы средней сложности, сотворенной сообща под смешок и легкое переругивание. Дрымов приказал одному подчиненному отвести карету обратно в участок. А двоим другим, более способным проявить себя в условиях, близких к военным, велел садиться вместе с ним в Степанову тяжелую повозку. Прежде чем забраться на нее, Афанасий постелил загодя взятую тряпицу, чтоб костюм не испачкать. Выглядело это достойно и по-своему трогательно.

Тут вообще самое место сказать несколько хороших слов о нашем частном приставе. Прежде всего он никогда труса не праздновал, за спины подчиненных не прятался. Когда ж дело касалось чего-то важного, что полицейские нижние чины, известные всем разгильдяйством и ледащестью, могут провалить, сам первый брался за работу. За сочетание этих двух качеств, за надежность его в полиции ценили и по службе двигали. Чему, конечно, способствовала и удача, заключавшаяся, в том числе, в знакомстве с господином Горлижем и Степаном Андреевичем.

А теперь, пожалуй, к месту будет рассказать об особенностях отношения Дрымова к Кочубею. И не только к Кочубею. Не секрет, как много значат, и не только в России, родственные связи. Вот есть всероссийский министр полиции Сергей Козьмич Вязмитинов, уважаемый человек (и между прочим, ежели задрать голову высоко-высоко вверх, в некотором смысле начальник Афанасия Сосипатровича). А фамилия одесского чиновника по особым поручениям, казалось бы, похожая, но несколько иная – Вязьмитенов. Однако ж этот, последний, при каждой возможности уважительно поминает славный русский город Вязьму да министерскую фамилию, схожую со своей. И всякий тут задумается: э-э-э, да не родственники ли они? И что с того, что пара буковок не совпадает. Все ж знают, что чиновные делопроизводители тоже не без греха, в оформлении документов ошибиться могут. Ошибка же, в бумагах закрепленная, со второго поколения становится предметом гордости и пересказов внукам, алчущим генеалогических знаний. На имеющемся примере это представить можно как-то примерно так: «Его высочество – Вязмитинов. А вот наш гордый род во втором поколении отделился и стал зваться Вязьмитеновы, что теперь и вам передалось, мои любезные внуки! Да и помните, что ударять следует правильно: они Вязмити'новы, а мы – Вязьми'теновы». Это всё, конечно, фантазия, но на жизнь вполне похожая – кто знает, вдруг оно так и есть.

Но вернемся к дрымовскому ходу рассуждений. Еще хуже с хохлами или, иначе говоря, с малороссами, украинцами, казаками. Многое из того, что касалось их, было для Афанасия запутанно, а потому опасно. Ведь что в империи случилось? Эти казаки еще вчера вместе саблями махали. А потом матушка Екатерина указ издала – и глядишь, дети одного вчерашнего казака – сегодня барчуки, пажи, в университетах ученые, потом – генералы, министры и канцлеры. А другого – так саблями и машут, простыми казаками или хуже того, вовсе в холопах у первого. Но то их самих дело. А вот для Дрымова сложность какая – поди ж ты узнай, когда и у кого такие родственные или дружеские (с отца, деда, прадеда) казачьи связи проявятся. А значит, надобно быть осторожным с ними.

Вот мы и подошли к нашему примеру. Есть в России его сиятельство граф Кочубей Виктор Павлович, председатель Департамента гражданских и духовных дел Государственного совета и в прошлом начальник Дрымова – самый первый в России министр внутренних дел. А есть усатовский казак Степан Кочубей. И кто вам наверняка скажет, имеются ли между ними родственные связи или нету? Дрымов раньше думал, что нет и быть не может. Какие там родственники – голытьба и министр! Но когда о прошлом годе он случайно подсмотрел, как генерал Паскевич, отбывая из Одессы, потрепал Степана по плечу и негромко молвил ему: «Ну, бувай, козаче!» – то язык-то и прикусил от удивления. И с тех пор на всякий случай звал младшего Кочубея, несмотря на молодость того, Степаном Андреевичем.

…Так ехали они, молча размышляя каждый о своем, по ночной сухой степи за Одессой. Четыре вола монотонно и уверенно везли их прочь от города. Сидеть надоело. И все легли на телегу, ногами – к степи, головой – к бочке, надежно прикрытой и закрепленной. Степь еще не цвела, однако стебли и листья после давешнего дождика выпустила. Отчего запах у нее стал густой и горько-сладкий, чего даже селедочный дух, сопровождавший их, перешибить не мог. Яркие южные звезды нависали над ними, вселяя в сердце ощущение чего-то непроизносимо прекрасного.

Говорить даже и не хотелось, когда вдруг Дрымов прервал молчание:

– Открылась бездна звезд полна. Звездам числа нет, бездне – дна! Вот! – и весомо добавил: – Михайло Васильевич Ломоносов…

Горлису приятно было это услышать. Как всегда бывает симпатично узнать нечто хорошее о ком-то. Он ведь и ранее замечал, что Дрымов, карьерист и служака, человек, в сущности, не очень сложно организованный и не слишком грамотный, имеет всё же некоторую постоянную тягу к прекрасному. Вот же Ломоносова где-то прочел или услышал – и запомнил!