Чтение онлайн

При всем том сам Александр Федорович не любил вспоминать о славном документе, подписанном в османском Бухаресте. Тому была весомая причина. С турецкой стороны переговоры вел фанариот Димитрий Морузи (сын правителя Молдовы при османах Константина Морузи). Он стал Великим Драгоманом незадолго до того, но считался опытным и перспективным дипломатом. Однако подписание мира с Россией за месяц до вторжения Бонапарта в сию страну султан Махмуд II счел прямой изменой и велел казнить своего православного подданного. Ланжерон же, хоть и был боевым генералом, а не кисейною барышней, но, видимо, в общении с Морузи имел некие особые обстоятельства и обязательства. Отчего воспоминания о судьбе несчастного вводили его в скверное расположение духа. (Ходили слухи, кои мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть, что Димитрию были тайно подарены некие латифундии, а также кольцо невероятной ценности. Так что у Сиятельной Порты, в общем-то, были причины злиться.)

Вернемся, однако, к Натану Горлису. Предложение начать жизнь на землях Русланда, тем более на недавно осваиваемых Империей землях, с чиновной именно работы оказалось весьма разумным. Ведь для многих и многих, принимающих решение, молодой человек сразу оказывался «своим». Да, пусть и на невысоком посту, но всё же. Тем более что молодость («всё еще впереди»), природное обаяние, французский паспорт, парижское произношение и в особенности – быстро распространившиеся слухи о личном покровительствовании легендарного Ришелье многое меняли, как бы добавляя Горлису две-три, а для дам – так и все пять ступенек в Табели о рангах. Отдельная забавная история случилась с его фамилией, существовавшей в Одессе во многих вариантах одновременно: французском – Горли, австрийском – Горлиц, универсальном – Горлис и, что уж совсем удивительно, в этаком, как бы сие определить, русско-французском – Горлиж.

Важно отметить, что кроме службы в канцелярии у Горлиса бывали и, назовем это так, разовые (хотя случавшиеся и не раз) задания, совместные с одесскою полицией. Парижский опыт работы с Видоком оказывался в Одессе драгоценно незаменимым. В пару к Натану ставили самого многообещающего из одесских полицейских – Афанасия Дрымова. Да-да, как вы помните, это именно его Шалле привлек на помощь при первой неприятности Натана. Дрымов, ранее работавший в порту, вскоре получил новое назначение: квартального пристава, чьи кварталы были расположены в бойком месте – районе Вольного рынка. А после скорого ухода в отставку начальника оных мест и вовсе был поставлен на еще более важную должность. Следует сказать, что Горлис предпочитал призывать к рассмотрению подобных дел криминального свойства еще и третьего участника. Угадать кого – нетрудно: ну, разумеется, своего одесского приятеля Степана Кочубея.

Так шло время, неделя за неделею, месяц за месяцем. Работы было много, а денег – не очень, да и жилье в расстраивавшейся Одессе стоило дорого. Это еще при том, что проживание в гостинице Рено, что в начале Ришельевской улицы возле Городского театра, Натан не потянул. Однако и уходить в какие-то забулдыжные комнаты на склонах Карантинной балки он никак не мог. Нашел приличное и относительно недорогое жилье у греков в Красном переулке на углу Греческой улицы. Там же и питался, выбивая скидку за опт.

Так Натан обживался в Одессе, накапливал знакомства, узнаваемость – всё по чуть-чуть, по гривеннику, а то и по алтыну. Как вдруг ему выпал счастливый билет на крупную сумму.

В конце сентября – начале октября Одессу осчастливил своим посещением порфирородный великий князь Михаил Павлович. 19-летний юноша с пышной прической и рыжеватыми волосами, с рождения получивший звание генерал-фельдцейхмейстера, был известен своей любовью к строю, безукоризненно вытянутому во фрунт. Однако в Одессе строевая эспланада располагалась непосредственно перед театром. А в нем, в свою очередь, в честь и на время приезда обожаемого члена августейшей семьи представления давались дважды в день. И как-то так вышло, что, начиная с первого же представления, всё внимание порфирородного перетянул на себя безупречно вытянутый строй, но только танцевальный.

А тут еще нужно добавить, что как раз накануне полагавшейся поездки молодого князя по Империи великий князь Константин, бывший на 20 лет старше Михаила, просветил его в смысле будущей семейной жизни. По его словам, безнадежной и тоскливой. Хочешь не хочешь, а жениться придется на какой-нибудь немецкой принцесске, какую подыщут старшие матроны. И будешь потом мучиться…

Правду говоря, ужасы великокняжеской семейной жизни были Константином Павловичем изрядно преувеличены. Супруга его, великая княгиня Анна Федоровна, урожденная принцесса Юлиана-Генриетта-Ульрика Саксен-Кобург-Заальфельд, не была столь ужасною – ни внешне, ни по характеру. В то время как сам Константин Павлович имел нрав весьма… Впрочем, нет, августейших особ трогать не станем!.. Отчего ж сия злость вышла наружу? Так уж совпало, что как раз в те дни прошел очередной тур скандальных переговоров о разводе с Анной Федоровной Саксен-Кобургской, давно еще сбежавшей от радостей русской семейной жизни в свой Кобург…

Одним словом, старший посоветовал единоутробному, но сильно младшему брату радоваться жизни самостоятельно, пока его не осчастливили какою-нибудь немкою. И слова эти запали в душу юному великому князю. В Одессе он поспешил увлечься одной из танцовщиц настолько, что на третий день пребывания совсем пропал из пределов видимости сопровождавшего его и за него отвечавшего генерал-адъютанта Ивана Федоровича Паскевича. Тот же, успевший повоевать с турками в дунайских княжествах, с французами – как в Отечественную войну, так и в европейском походе, в этой ситуации пришел в состояние панической ажитации. В чем его можно понять, поскольку ранее он отвечал за жизнь лишь свою да солдатскую, сейчас же – за представителя правящей династии, да еще и порфирородного.

Но что было делать в таком положении генерал-адъютанту – не в простую же управу благочиния идти? Дело-то в высшей степени конфидентное. А тут придет, стуча сапогами, пропахшими дегтем, какое-то пышноусое чудо в зеленом мундире, больше привыкшее наблюдать за мелким воровством и нарушением градских границ строительства. И что ж, прикажете поверять ему тайны Двора?!. Естественным и чиновно правильным было бы обращение к местным чиновникам по особенным поручениям, в должностные функции каковых как раз и входило обеспечение безопасности семьи Романовых.

Но и тут были важные ограничивающие обстоятельства. Из «особенных» в местных канцеляриях старшим по чину был Евгений Вязьмитенов. Паскевич ничего о нем не знал, кроме именования. Однако же подозревал, несмотря на некоторое расхождение в написании фамилий, возможности родственной или деловой близости с министром полиции Сергей Козьмичем Вязмитиновым. А тот был его старым недоброжелателем…

Генерал-адъютанту вообще трудно было представить, как он будет излагать столь деликатный вопрос «особым» чиновникам с их рыбьими глазами и крайне неприятным взглядом, как бы сквозь тебя. Да и граф Виктор Павлович Кочубей, говоривший, что лишь за несколько лет Министерство полиции превратилось в «министерство доносов», советовал с Вязмитиновым не связываться… Ситуация казалась почти безвыходной. Но и просто ждать, что всё само собой разрешится, было невозможно.

Так, оттолкнувшись от фамилии Кочубей, да вследствие фамильно-династических рассуждений уроженец Полтавы, бравый молодой генерал вспомнил и о своей изысканно звучащей фамилии, берущей, однако, начало от также славного, но менее благозвучного полтавского казака Паська-Цалого. Дед генерала Паскевича как-то рассказывал о ветви Кочубеев, как он выразился, «толковой-умной, да неразумной». После разгрома Запорожской Сечи Мыкола Кочубей с братьями уехал делать Сечь Задунайскую. Но и там они рассорились со многими, оставшись простыми сотниками, кто где, а Мыкола – под турецким Хаджибеем, позже, при России, переименованным в Одессу. Дед говорил, что эти Кочубеи – казаки непростые, но надежные, с которыми можно сговориться. И на Черном море они угнездились крепко, многосемейно, так что, похоже, не переведутся.

Может, сейчас с ними посоветоваться да помощи спросить?.. Паскевич краем уха слыхивал, что казаки, издавна живущие в Хаджибее-Одессе, держат работу в местных каменоломнях, где пилят камень ракушняк, дабы город мог строить себя изнутри, как бы из своего же нутра. Потому он по простому вроде бы любопытству спросил у сопровождавших в Одессе лиц: а нет ли тут среди поставщиков ракушняка неких Кочубеев. На что был ответ – как же нет, есть, среди прочих: Мыкола старый да сын его Андрей с внуками живут в Усатовских хуторах… «Что ж, – подумал Паскевич, – раз уж великий князь делся неведомо где, то и мне, боевому генералу, допустимо оседлать сейчас коня, да и метнуться в Усатове по важному делу. Хуже уж точно не будет…»