Чтение онлайн

Дежурный дядька, пансионский служитель, в пиджаке с "чужого плеча" и мешковатых заправленных в сапоги штанах, вошел в зал неся открытую корзину почти полную ботинок разных размеров.

– Позвольте мне взять Ваши ботинки господин Ширинский, - сказал он мягко, - чтобы вычистить их к утру.

– Мммм, - отозвался Ширинский, - продолжая водить кистью.

– Да, Василий.
– Не отводя глаз от картины, он снял ботинки и выпихнул их в сторону дядьки. Василий подобрал ботинки и, глядя на картину, продвинулся за спину художника.

– А-а, кто эти люди?
– спросил он робко.

– Запорожцы, - прозвучал лаконический ответ.

– А-а-а, - это было произнесено с некоторым уважением. Его рот оставался полуоткрытым. Круглые глаза вопросительно мигали.

– Наши предки, - добавил Ширинский. Его кисть уверенными, легкими мазками прошлась вокруг бритой головы полуголого запорожца на переднем плане картины, затем быстрым движением изобразила хохол-оселедец от темени к уху.
– Наши предки, - повторил он.
– И Ваши. Вы украинец, Василий?.

– Да, да, я... Мы из-под Херсона, - подбодрился Василий и, как бы получив разрешение, подвинулся ближе.

– Ну,.. значит.., они и Ваши... предки, - мягко тянул слова, занятый своей работой, Ширинский.
– Тех кто отличился при защите русских границ Екатерина Вторая наградила дворянством, а других, - он улыбнулся, - те остались хохлами благодаря этому.
– Он ткнул кистью в хохол и, немного подтемнив и удлинив, завернул его за ухо запорожца.

– А-а, - опять произнес Василий с прищуренными глазами, точно заразившимися изображенным на картине весельем, он добавил, мотнув головой на картину: - веселятся?

– Пишут письмо Султану.

– Пись-моо?
– почти прошептал Василий.
– Ширинский отложил кисть в сторону и повернулся к Василию.

– Около трех сот лет тому назад, на нижних порогах Днепра образовалось поселение. Население его состояло из групп авантюристов, дезертиров, беглых крепостных и беглецов от правосудия. Они назвали себя Запорожцами. Их воинственные набеги на кочевников Черноморского побережья рассердили Султана, который в его послании пригрозил им суровым наказанием... Так вот они, - он повернулся к картине, - отвечают ему в письме. Это как изобразил их художник Репин.

– Отвечают ему, а-а, - Василий кивнул пару раз головой. Его глаза перебегали с картины на лицо Ширинского и затем назад на картину.
– А що ж воны пышуть?
– Василий перешел частью на малороссийскую речь.

Ширинский улыбнулся. Он взял кисть в руку и возобновил работу, с трудом сдерживая смех на широко расплывшихся губах. Круглое лицо Василия тоже заулыбалось. С вытянутой вперед шеей, он застыл в ожидании ответа.

– Я не помню всех вызывающих оскорбительных слов и площадных ругательств, которые были написаны в письме к турецкому Султану, но я знаю рифмованное четверостишие, которым заканчивалось это письмо.
– И, давясь от смеха, он продекламировал:

"Мы чысла нэ знаем,

Бо калэндара нэ маем.

Год таки як у вас,

Поцалуйте в ж...у нас".

Василий прыснул от сдерживаемого смеха. Лысый, с носом цвета зреющей сливы, с длинными усами над беззубым ртом, он сам походил на одного из запорожцев на картине. Внезапно он оборвал свой смех:

– Ой! Что-й то я так громко! Младшие уже давно спят наверху.
– Он подобрал корзину с ботинками и прошел несколько шагов к классной комнате. На пороге ее он остановился. В средине комнаты десять воспитанников 17-19-летнего возраста, сидели на высоких, без спинки, круглых табуретах у высоких конторок, сдвинутых задними стенками друг к другу.

Лица юношей, их нахмуренные брови, морщины на лбу, покусывание карандаша поджатыми губами, глаза напряженно уставившиеся в карты, книги, чертежи и рукописи - все указывало на молчаливые, сосредоточенные усилия мысли работающей в приобретении знаний. Василий переступил с ноги на ногу, перенес вес корзины с одной руки на другую. Ни одна голова не поднялась. Дядька на цыпочках вернулся в зал:

– Они усе у книгах. Учатся, - прошептал он Ширинскому.
– Я приду потом за их ботинками, - он снова уставился на картину с запорожцами.
– Самому Султану, - он покачал головой и, хихикая в ладонь, вышел из комнаты.

Ширинский, отведя глаза от своей законченной картины, стал обдумывать о том, как ему истратить 50 рублей обещанных ему Дон Пэдром ( Директора Пансиона, Петра Яковлевича Дорошенко, пансионеры звали, Дон Пэдро, за его внушительный вид.), за эту копию картины "Запорожцы". Сначала он скромно пожелал пару шевровых ботинок на шнурках и с вставными носками. Пансионские на резинках - прочные и удобны, но не достаточно "выходные" для танцев в доме Витаревских. Почти все воспитанники Старшего отделения носят выходную обувь, сделанную на заказ у пансионского же сапожника.

Сыновья доктора купили себе модную одежду и ботинки в Лондоне, куда они ездили летом с своей англичанкой-матерью.

"Я должен во что бы то ни стало !
– Ширинский сжал губы и нахмурил лоб. Я должен отбить Марусю Витаревскую от Лондонского дэнди, Димы Лозенель... Гимназистки любят франтов, - напомнил он себе...
– Или беговые коньки, норвежские, прямо из Христианин, - продолжал мечтать Ширинский.
– Такие как у Ткаченко... Или черное вязаное трико для конькобежцев, тесно облегающее его худощавое, но мускулистое тело. Тогда, точно демон скорости, он может выиграть первенство на льду. Девицы любят победителей!?.

К его сожалению, он не может равняться с другими пансионерами по их карманным расходам. Они - сыновья все еще крупных замлевладельцев-помещиков, а его отец с трудом перебивается на его мизерную пенсию.

Лицо Ширинского стало грустным. Он ясно представил себе отца с корзинкой на руке, на базаре. Он останавливается у стола на котором лежат для продажи сыры, творог, сметана, масло. Ковырнув указательным пальцем какой-нибудь продукт, он пробует его, шлепая языком и губами, сосредоточенно думая, уставившись в одну точку, якобы проверяя их качества.

Он повторяет то же самое у следующего стола - до тех пор, пока глаза торговки не загораются гневом и только его дворянская фуражка с красным околышем и кокардой на ее тулье спасает его от презрительных замечаний и даже ругательств. Сделав обход столов, он возвращается домой, неся корзину с капустой, гречневой крупой и буханкой хлеба, но без молочных продуктов, которым он произвел такую солидную пробу.

Ширинский решил, что он оставит себе только пять рублей, а остальные пошлет отцу. Он ему напишет об этом, сегодня же.