Чтение онлайн

— Может, стоило показать ей королевское приглашение? — спросил Грималь, подождав немного ивозобновляя процесс заточки.— Попросить коней придержать… погодить малость.

— А зачем? — спросил бретер, ероша волосы.

— Ну-у-у… — задумался боевой слуга. — Ну да. Может и незачем. Я-то просто тут подумал…

— О чем?

Грималь набрал в ладонь воды, плеснул на серо-черную, мелкозернистую гладь точила. Провел стальной полосой, извлекая мягкий, зловещий шорох из металла и камня.

— Не, я так, по дурости, — сказал слуга. — Ляпнул второпях.

— Вот и молчи, — зло посоветовал господин. — Иди к хозяину, прикажи, чтобы нагрел воды. Буду мыться… перед встречей с королем.

Подкрались сумерки, на улице было еще по-летнему светло, однако через бумагу солнечные лучи уже не проникали. Елена привычно взяла кресало, зажгла «долгую» лампу из свечного огарка, опущенного в плошку с маслом до самого фитиля. Посмотрела на сложенный в углу комнаты «багаж» из нескольких торб и «вьетнамского сундучка»

«Все, что нажито непосильным трудом…»

Как мало, в действительности, нужно для жизни, когда до общества потребления несколько веков. Если оно вообще здесь возникнет.

Витора занималась непонятной вещью. Она принесла с кухни морковку побольше и старательно, аж прикусывая язык от усердия, вырезала из овоща что-то странное. В Ойкумене покойников предпочитали сжигать, но традиционные похороны тоже были в ходу, так что Елена, в конце концов, узнала миниатюрный гробик. Закончив резьбу, служанка поймала таракана побольше, завернула его в клочок старой тряпки и уложила в морковный гроб, накрыв крышечкой из щепки. Гробик девушка поместила в рваный лапоть и привязала к нему бечевку. Все это проделалывалось с абсолютной серьезностью настоящего ритуала.

— А это что? — с недоумением вопросила Елена.

— Летопровожание, — все так же серьезно отозвалась Витора. — И на отогнание дурности.

Пока Елена пыталась расшифровать сельский жаргон, девушка пояснила, что после заката, но до полуночи, лапоть следует волочить за веревочку до ближайшего кладбища и там похоронить в северном углу. Очень действенное средство на удачу в дальнем пути, избавление от сглаза и прочих неприятностей.

— Понятно, — только и выговорила Елена, напоминая себе, что она единственный материалист в этой вселенной. Остальные живут в мире, где нет разделения на тварное и мистическое, все перемешано воедино. И для Виторы обряд на хорошую дорогу или сглаз так же объективны, как хлебная корка в миске.

Елена опять села на табурет и задумалась.

— А когда мы отправимся? — робко спросила из-за спины Витора.

— Через пару дней.

Служанка повеселела, а хозяйка вновь задумалась — стоит ли звать с собой товарищей? И кого именно? Может все-таки уйти по-английски, незаметно и не оставляя следов…

Витора тем временем достала иголку с ниткой и начала штопать одну из трех рубашек хозяйки. При этом девушка тихонько запела что-то нехитрое и мелодичное. Елена порадовалась — психотерапия добротой явно подействовала. Только вот песня оказалась невеселой.

Я дорогою шла, я широкою,

Я пущу голосок через темный лес,

Не заслышал бы мой лютый свекор,

Не сказал бы ен мому мужу,

Мому мужу, своему сыну.

Как и мой муж горький пьяница:

Ен вина, пива не поеть,

Всегда пьян живет.

Ен и боеть жену понапрасницу,

По чужим речом, по моим плечом:

«Не ходи, жена, ты на вулицу,

Не играй, жена, со ребятами,

Со ребятами неженатыми!

Хотя затем последовало более оптимистичное и веселое:

День деньской

Ходил по всем

По заулочкам,

По проулочкам.

Да говаривал:

«Кишку, ножку

Сунь кочережкой

В верхнее окошко».

Да выспрашивал:

«Здравствуй, хозяин

С хозяюшкой!

Где хозяин

С хозяюшкой?»

Да выслушивал:

«Уехали в поле

Пшеничку сеять».

Да напутствовал:

«Дай им Бог

Из полна зерна пирог!»

Витора заметила, что ее слушают, и спохватилась, испуганно умолкла.

— Пой себе, — ободрила ее хозяйка и замерла с полуоткрытым ртом. Служанка уставилась на рыжеволосую, не понимая, что вдруг произошло. На всякий случай подтянула выше чинимую рубашку, словно закрываясь ей от гнева.

— Черт побери, черт побери… — прошептала Елена, не к месту и внезапно вспомнив легендарную фразу в исполнении … она снова забыла фамилию советского актера. Не Папанов, не Миронов, кто-то другой.

— Черт возьми, — повторила она, прибитая внезапной догадкой, словно таракан хлопушкой.

— Что, госпожа? — вскинулась служанка.

— Боже мой, — выдавила хозяйка едва ли не беспомощно. — Боже… мой…

Она повернулась на табурете, медленно, чувствуя, как буквально «плывет» мир. Комната закружилась, пришлось закрыть глаза и заткнуть уши, чтобы не упасть. Витора замерла, глядя на хозяйку с тревогой и в то же время удивительным фатализмом.

— Дура, — прошептала Елена. — Какая же я дура…

— Госпожа… — начала, было, Витора и замолкла, оборванная резким движением старшей.

Елена встала и прошлась по комнате, высоко вскидывая ноги, растягивая мышцы, чтобы вернуть контроль над телом. Взяла со стола меч в ножнах, покрутила в руках, будто не в силах найти ему применение, полностью уйдя в собственные мысли.

Витора беззвучно шевелила губами, боясь нарушить ход размышлений суровой, но справедливой и незлой госпожи.

— Уходите, — сказала Елена. — Он сказал «уходите».

— Я… не п-п-понимаю, — как обычно в непростые моменты Витора начала заикаться.

— Я дура, — уже почти ровно, бесстрастно констатировала женщина, она говорила не столько девочке, сколько самой себе, проговаривая выводы. — Я вчера слишком вымоталась, не поняла. Решила, он высказывает мне уважение. Но барон не уважает чернь. Он не был вежливым… он возвращал долг. Человеку чести не пристало быть должным простолюдину. А Лекюйе задолжал мне сразу три жизни. И расплатился предупреждением. Он предупредил меня. Он предупредил нас. Потому и «бегите». Как можно дальше. Притом еще вчера.