Двойная жизнь
Шрифт:
Ну, стало быть, не в своём уме, ежели отвёртывается от нашего расположения!
Нет, он нормален: в его глазах нет безумного блеску, они прежние – недвижимые, пронзительные, и от его свекловичной физии так и задувает торжествующим превосходством, нередко присущим вчерашнему холопу или нуворишу, нередко одному и тому же человеку…
Капитан-исправник снова что-то говорит: его усы извиваются, подскакивают, словно отплясывают трепака. Смотреть – смешно, гадливо; к горлу подкатывает горячий ком; чего доброго, на ковёр вытошнит…
Газеты надо читать. Так и выпалил!
Кажется, лицо моё перекосилось…
Исправничьи прусачьи усы отпрыгивают от наростообразного носа, вдавленного природою в щёки, к оттопыренным ею же плоским безмочковым ушам, отверзшиеся уста обнажают редкие жёлтые зубы - и мой визави заходится рыдающим хохотом, удивительно схожим со счастливым ржанием крестьянского коня, улизнувшего из-под надзора неопытных пастушков…
Да как эта полицейская лошадь смеет ржать в моём доме!
Аксельбант-Адъютантский вдруг замолкает. Наклоняется ко мне. Его пустые зрачки - изголодавшиеся аскариды - вскидываются, просверливают мою переносицу проворнее раскалённых пистолетных пуль и даже мысли…
Глава V
…Не идёт из головы сон, и всё тут!.. И совсем не потому не идёт, что увидел его продолжение, чего прежде не было, и не потому, что не читал о подобном случае, и не из-за того, что не рассказывал никто ни о чём похожем… Слишком этот сон осязаемый, пугающе детализированный… Глаза закрою – и вот он, мой дом там, во сне, где я знаю расположение всех комнат - да что комнат! – я знаю, что живу в этом доме!..
…Вот сейчас я вдыхаю словно не этот душный пластмассовый, насквозь синтетический воздух, а пряные, кружащие голову кабинетные запахи из моего сна: свечного воска, чернил, кожаного кресла; локти опираются не на скользкий фальшивый сосновый шпон крышки вот этого канцелярского стола, а будто бы на плотный зелёный бархат, покрывающий мой старый письменный стол там, во сне; пальцы мои держат не ребристую невесомую пластмассу авторучки «Erich Krause», а воздушную лёгкость гусиного пера, хранят в кладовых своей мышечной памяти резвый бег его отточенного кончика по тяжёлой, словно бы прессованной, кремовой бумаге…
…Откуда же я всё это помню? Чудн, непонятно…
…А почему я знаю: ежели даже сквозь стон ветра донеслись вдруг бубенцы, значит, коляска уже обогнула рощу (покуда она рощу не объедет, бубенцы и в безветрие не услыхать) и катит по дороге к дому…
…Спрашивается, откуда же я это знаю, ежели рощи во сне не было? И ведь дом и роща – это не сон, не воспалённость воображения, а самая что ни на есть реальность! И рыжики россыпями на самой опушке, и грузди грядами, ежели зайти в рощу поглубже – тоже не воспалённость, и Онуфрий Пафнутьевич со Львом Лукьяновичем, и Бессовестнов с Антипкою, и все другие прочие – это не досужий вымысел мозга, заскучавшего от бесполезного бодрствования в спящем теле, а такая же явь, как, например, я сам, сидящий вот за этим столом…
…Так-так-так… Сдаётся мне, что во сне один только вымысел – это я сам собственною своею персоною.
…И вымысел потому, что…
– Что это вы, Михаил Евгеньевич, сегодня задумчивый какой-то?
Гласные и согласные звуки воспринимаются акустической мешаниной, доносящейся словно бы не от соседнего стола, а откуда-то издалёка…
– Михаил Евгеньевич!
Отдельные звуковые фрагменты слипаются в звукоряд, приобретают пока ещё размытую отчётливость и относительную осмысленность: ммиаа-илл-ев-еньев-ввич!..
– Да что с вами?
Вами-ами-ами-мии… – музыкально плещется в голове.
Прикосновение к плечу заставляет его вздрогнуть.
– Что с вами? Не заболели? – Нелли Германовна заглядывает ему в глаза, пряча за участливыми словами неуёмное женское любопытство. – Зовём, зовём, – а вы молчите, и всё тут. Мы уже… – она оборачивается к Юлии Петровне и Светлане, словно призывая их в свидетели, - беспокоиться начали!
– Да-да! – дружно, разноголосо раздаётся в ответ.
Он смотрит на женщин непонимающе. «Сейчас главное – спастись от расспросов», - приходит мысль и он, ещё не зная, что сейчас будет им говорить, «наклеивает» на лицо ничего не значащую улыбку. «Импровизация - наилучшая тактика обмана», - вдруг озаряет его ещё одна мысль, и он, изобразив на своём лице смущённую удручённость, рассказывает байку о микроволновке, купленной им якобы вчера незнамо для чего.
– Продавец, понимаете ли, упросил, убедил, да заставил купить, можно сказать, – говорит он, словно оправдываясь, - бутерброды, рассказывал, горячие кушать будете. Особенно напирал на марку: «Самсунг!» - как будто она в современной глобальной унификации что товара, что человека что-то да значит, излагал весь набор затёртых рекламных воплей: «Дизайн! Сенсорные кнопки!» - и даже глаза закатывал. Ладно, подумал, возьму, а то ведь не отвяжется…
– И не говорите… – соболезнует ему Юлия Петровна. – Продавцы сейчас наглые, деньги из рук так и выхватывают! И не хочешь, так купишь какую-нибудь ерунду…
– Утром решил позавтракать не как всегда, - продолжает он рассказывать (умалчивая, что завтрак «как всегда» состоит из первой сигареты, выкуренной натощак до чашки чая, второй сигареты после неё и третьей по дороге на работу), - а по европейскому образцу, но положил на хлеб всё сразу - и масло, и колбасу, и сыр. Таймер на микроволновке поставил на три минуты, чтобы погорячее получилось.
Женщины впиваются в него круглыми глазами. Довольный произведённым эффектом, он продолжает импровизировать:
– Пошёл бриться. И только, представьте себе, щёки пеной обляпал, как слышу – запах по квартире пополз… Я – к микроволновке!.. А там - ужас! (Он затаивает дыхание.) Бутерброд – всмятку… (Он зажмуривается, прижимает к вискам кулаки, говорит голосом глухим, прерывистым.) Масло растаяло, через хлеб просочилось, по поддону разлилось, сыр расплавился, - кажется, даже кипел, - колбаса изжарилась до углей… Чад невыносимый! Глаза защипало, потом зажгло, - слёзы так и полились… Как теперь из печки этот бутерброд выскабливать, не соображу… Короче говоря, утро было весёлое: мало того, что завтрак сгорел, так ещё и побрился второпях… - Видя, как на лицах коллег намечаются знакомые надменные гримасы, – мол, мужики, это дубьё стоеросовое, в домашнем хозяйстве ровно ничего не смыслят, вот и этот не лучше других: не додумался бутерброд на блюдечко положить, а блюдечко на поддон поставить; впрочем, ничего другого они от него и не ждали, – стискивает вздрагивающие сдержанным смехом губы, как можно горестнее вздыхает.
Нелли Германовна, вроде бы не слушавшая его рассказ, выговаривает негромко, как бы между прочим:
– Да, вот оно как, одному-то жить… и бутерброд-то приготовить некому…
И снова зарывается в папки с документами.
– Как вы правильно сказали – «некому»!
– подхватывает её мысль Юлия Петровна. – Недаром говорится: красна изба углами, а хозяйка – пирогами, хозяйка в дому – что оладьи в меду! Вам, Михаил Евгеньевич, нужно жену в дом привести, вот что, а вы вместо неё микроволновку – железяку какую-то - на кухню приволокли!
Он улыбается беззаботно, отвечает:
– Женюсь, как только соседка пятиклассница подрастёт.
Не слушая разом взметнувшиеся игривые шутки, снова уходит в себя.
…И вымысел потому, что я не знаю, кто же я такой… Да, именно так: фамилии не знаю, имени и отчества – тоже. Онуфрий Пафнутьевич разговаривал со мною так изворотливо, что умудрился, каналья, обращаться ко мне сугубо индифферентно, то бишь, на «вы», но это ничего не означает, ведь и я тоже без его имени-отчества обошёлся, и, надо сказать, преловко. Получается – побеседовали два имярека…