Чтение онлайн

Вот и проходная. На вахте вместо обычной старушки-дежурной лейтенант с двумя сержантами. И в данный момент сержанты очень заняты — загораживают собой вертушку, сдерживают рвущегося напролом профессора Тыщенко с сотрудниками и прочими сочувствующими, числом не менее тридцати. Тыщенко что-то выкрикивает невразумительное, потрясает завернутой в несвежее вафельное полотенце иконой.

Проходя мимо, Данила четко расслышал профессорову реплику:

— Эх ты, поле русское, поле армагеддонское! И что вы, сатрапы, с ним делаете!..

На что в ответ прозвучала дежурная реплика лейтенанта:

— В который раз повторяю — имеется приказ: никого до окончания рабочего дня из учреждения не выпускать.

Стал подниматься по лестнице — глядь, а под ногами пусто, виден нижележащий пролет. А ведь когда подходил к ней — нормальная лестница. Кинулся обратно, даже спрыгнул. Ну да, на месте, со стороны глядя — всё в порядке.

— Молодой человек, — подал голос лейтенант с вахты, — для вас же здесь знак повешен.

Данила задрал голову.

— Да нет, слева, на стене.

Слева на стене висел нормальный дорожный знак, «кирпич», и под ним поясняющая надпись на ватмане: «Стой! Прохода нет!»

— А куда? — спросил Данила.

— Лифтом.

Полгода этот лифт бездействовал, говорили — в ремонте. Данила загрузился в лифт и уже без приключений добрался до своего рабочего места.

А в это самое время в другом, правом лабораторном корпусе, в своем рабочем кабинете заместителя директора по научной части, Алферий Хтонович Харрон общался с Никитой Зоновым.

Часом ранее Харрон вызвал к себе непосредственного шефа Никиты, Менелая Куртовича Неддала. Между ними состоялся короткий разговор:

— Менелай, надо бы тебе вплотную заняться Зоновым… Нет, я сам. Ко мне его.

— Батюшка Алферий, ты только не серчай…

— Ну?

— Что тебе до этих? Голубцова, Горкина…

— Хм. Противник использует их органосубстрат как Центр. Понял?

— Понял, батюшка. А правда, что когда всё закончится, ну, завершится благополучно, то…

— То?

— Бессмертие, власть над материей?

— Правда.

Итак, Зонов сидел за столом, большим, старинным и потемневшим от времени. Слушал негромкую, сыплющуюся сплошным песочным потоком, речь. Сидел, слушал и ничего не слышал. Слова сыпались и сыпались — смысл не складывался. Песок слов, проникнув в Никиту, далее падал беззвучно, порождая лишь тишину. Взгляд собеседника — спокойно-равнодушный взгляд, да странное ощущение, ощущение собственной неуместности, неуместности своего существования в этом вот мире, под этим солнцем, в стенах данного учреждения, в общем — везде. Поэтому Никита то и дело ерзал на стуле, снимал и протирал очки, издавал звуки-междометия, потел.

Время от времени всплывала и вновь исчезала мысль, что начальник говорит не с ним.

Где-то посреди сыпучего потока зазвонил телефон. Алферий поднял трубку:

— Харрон. Нет. Нет. Да. Нет. Значит, договорились.

Дал отбой и зачем-то пояснил Никите:

— Госбезопасность. Засранцы.

«Надо бы не позабыть в аптеку, лекарство Оле», — некстати вспомнил Никита и тоже дал отбой.

Харрон замолк, и надолго. Каменное лицо; смотрит куда-то сквозь стол; густой полумрак: оба окна занавешены плотными шторами; вязкая тишина широкими волнами колышет портьеры и, тяжело отражаясь, стискивает, сжимает грудь.

Харрон заговорил вновь. Теперь слова ложились в голову пластами осадочных пород, и намертво застывали, образуя тяжеловесную нечеловеческую конструкцию:

— Ты хорошо видишь меня? Кто перед тобой, видишь? Не отвечай. Посмотри на себя — кто ты? Не говори «человек», ты, как и я — материя. Она. И кроме нее ничего. Если она нас забудет, растворит в своем прошлом — чем ты станешь, Зонов? Снова материей, но не Зоновым. Хм, ведь ты желаешь оставаться именно Зоновым, да? А она этого не желает. Умрешь неизбежно, неважно когда. Но умирать не хочешь, так?

Харрон опять замолк. Но на сей раз ненадолго:

— У «большой науки» всего две проблемы: Универсальное Оружие и Практическое Бессмертие, ПБ.Хозяева, — «хозяева» были произнесены мрачно и явно с сарказмом, — желают побеждать и жить, жить, пока не победят всех, и потом тоже жить. А наука бессмертия им не предоставляет. Как быть хозяевам? Поэтому кладут на большую науку и привлекают нас.

— Парапсихология… — брякнул в своей манере Никита.

Харрон не обратил внимания.

— Эликсир Бессмертия невозможен, доказано еще до нашей эры. Тогда же обнаружен эффект ПБ.Белок и прочая биология слишком неустойчивы. Сохранять на самом деле следует разум. Носитель значения не имеет. Носитель, тело — подберем. Что такое разум, знаешь? Разум — это локальное отчуждение материи от самой себя, часть материи, но могущая противопоставить себя целому. А теперь здесь гигантская трансмутация. Трансмутация материи. Мы выходим на другие уровни ее организации. Там ПБ приобретается автоматически. Но не только ПБ… Вот тебе бумага. Это типовой договор о вступлении в Магистериум Максимус — так мы именуемся. Он позволяет войти и стать частью нашей структуры, гарантирует право на личное Практическое Бессмертие. Подпись необходимо проставить в этом углу. Собственной кровью. Здесь никакого колдовства. Необходимо, чтобы твое согласие состоялось на всех знаковых уровнях, включая уровень органического коллоида, в данном случае — достаточно крови.

Никита взял в руки скрепленные скрепкой два листа плотной бумаги, почти картон, и всмотрелся, хотя вчитаться в смысл не смог. «Что за чернила? Не чернила и не кровь…»

— Текст договора написан субстанцией моего носителя.

«Не кровь…»

— Субстанция у меня такая, — пояснил Харрон и криво загнул вверх угол рта. — Ознакомься. Обрати внимание: нарушение пунктов договора влечет разрушение материального носителя подписавшего. Еще одно. Так как ты уже увидел на документе мою субстанцию, то неподписание также влечет разрушение. Срок подписания ограничен промежутком времени от момента вручения договора до захода солнца. Более удерживать тебя причин нет. Ступай.

Никита, совершенно потерянный, выплыл в коридор. Остановился. Тихо. Кто-то появился в коридоре, в освещенном единственной лампой секторе. Какой-то незнакомый лохматый тип в латаных джинсах и грубой вязки свитере прошел мимо, взглянув на Никиту. Почему-то покачал головой — то ли укоризненно, то ли с жалостью, мол, что ж ты так, браток. И скрылся за углом.

В комнате Никиту уже поджидал шеф, Менелай Куртович. Менелай Куртович находился в несколько возбужденном расположении духа, в то время как комната находилась в состоянии совершенно покинутом — ни одного коллеги, соседа по комнате в комнате не было.

— О! — округлил глаза шеф. — Никита, как, успешно? Вижу-вижу. Но! Никита, я вас, конечно, поздравляю, но это, — шеф указал взглядом на листы договора, — нельзя держать на виду.

Шеф подхватил с одного из столов папку, выгреб ее содержимое и, вертко подскочив к Никите, всучил в руки:

— Вот, прячьте.

Никита молча и послушно уложил договор в папку и опустил ее на свой стол.

Шеф разразился монологом. При этом всё время перемещался по комнате между рядами столов, постоянно что-то на них перекладывал, подправлял расположение бумаг, сдвигал чертежные доски, подбегал к окну, что-то высматривая внизу и на что-то указывая энергичными кивками и жестами.