Чтение онлайн

— Итак, еще раз поздравляю, коллега. И скажите мне спасибо, да-да, спасибо. Ведь это я заинтересовал Алферия Хтоновича вашими топологическими разработками. Замечательные разработки. Теперь уж не откажите в любезности, мы с вами вместе над ними потрудимся. Вас Алферий Хтонович, надеюсь, уже ввел в курс дела? Да, да, в самом деле у нас тут именно гигантская трансмутация материи. И все чудеса, всё это, — неопределенный взмах рукой, — она и есть. Она идет, набирает силу. Процесс изначально рассчитывался на десять дней, чтобы без эксцессов, постепенно. Но, видимо… Жизнь вносит свои коррективы — придется поджаться. А ведь, представьте, сколько веков бились, сколько копий поломали на гигантской трансмутации. А мы, скромные труженики, понимаете, Никита, ведь достигли же! Как подумаю об этом — аж страшно, дрожь по телу. Вы еще не представляете, кем нам предстоит вскорости стать, с какими задачами столкнуться. А эти, — махнул вниз, видимо, на «силы безопасности», — пусть себе думают, что здесь идет важный для обороны секретный эксперимент. Ха-ха, кстати! Знаете, зачем была организована стопроцентная явка сотрудников? Нет? Забавно — как же здесь работать-то, сами видите, что творится. Им, понимаете, подопытные нужны, ну, знаете, как это было на первых ядерных испытаниях. Академик Говноед Говноедыч часика через два после взрыва говорит пилоту — «полетай, братец, над эпицентром, радиоактивный фон поснимай». Тому деваться некуда — служба и ГБ за плечами. Полетал часок, поснимал — а назавтра свинцовый гроб. Батальоны гоняли по первому пеплу — это уж сами военные дурили, что с них, придурков, взять, ха-ха. Да вы всё это знаете. Не знаете вы другого — зачем эти ядерные примуссии нужны были. Ведь не только государство желало их иметь. Мы этого хотели. А без нас у них, государственничков, ничего б не получилось. Видите ли, молодой человек, есть материя. Я это называю мистическим материализмом. Не просто философия, а вот: мы — носители разума, да и настоящих-то носителей среди нас раз-два и обчелся. И мы — одни. Космос молчит, помощи ждать неоткуда. А вокруг нас, внутри нас — она, материя. Мы состоим из нее, дышим ею, наслаждаемся ею, мучаемся, как же без этого, из-за нее. И в любой миг она готова нас предать, прикончить, забыть о нас, разжать свои объятья и выпустить «дитя» из рук. И это может случиться завтра, сегодня, позавчера — когда угодно. Но можно проникнуть на другой уровень материи, более фундаментальный и вместе с тем более разреженный. Прорваться туда и оттуда уж контролировать здешний материальный уровень, весь, всю Вселенную. Оттуда можно. Вот гигантская трансмутация и призвана осуществить этот дерзкий прорыв. Прорвемся? Не сомневайся, прорвемся. И тогда уж вывернем всё это, весь мир на себя. Что при этом произойдет с миром? В точности сказать заранее нельзя, есть варианты, творческие варианты. Да и я в такой математике не силен, признаюсь, вот Вангелыч — тот тебе разложит всё как на ладони. Там, на уровне, кстати, твой топологический анализ нам очень пригодится, там, знаешь ли, обычная математика бессильна, а топологический язык — универсален для всей материи, так как она всюду пространственна. Что будет с оставшимися здесь? Трансформируются, растворятся, преобразуются. В любом случае все эти придурки в погонах свое получат. Мы создадим новые носители и новые разумы, чтобы уже не вздумали с материей тягаться и нам препятствовать. Кстати, твой Горкин интересное дело копал со своим органокомпутером, как раз в этом направлении, правда, не знал, что мы его курируем. Представляешь, если бы он получил на нем ментальную матрицу, новый тип разума? Тогда, глядь и нет Горкина, а есть достойное светило большой науки, молодой академик Унитаз Унитазов с вверенным ему институтом. Нам ведь нужно нащупать — с каким именно разумом создавать новое человечество, потому его изыскания были для нас небезынтересны. Но нет. Ударился в художества, а нам это не надобно. Поэтому Горкина с собой не берем. Итак, мистический материализм. Кстати, тебе сроку на подписание до захода? Ага. Ну вот, материя имеет множество уровней, один над другим, чем выше — тем больше возможностей контроля, тем ближе к цели. Самый короткий путь к трансмутации, самый быстрый и надежный — ядерный взрыв. Ощущаешь? Теперь понимаешь, сколько нас, чтобы столько ядерных исследований в главных странах вести? Мы — Магикс, Магистериум Максимус, так мы величаемся. Мы по всей планете. Всюду, где надо. Бороться с материей только в стенах данного учреждения смешно, необходимо двигаться широким фронтом. Вот до ядерной реакции и дошли. Но оказалось — нельзя. Никакой материальный носитель не выдерживает и распадается. Любой, даже харроновский не выдержит, — на слове «харроновский» шеф понизил голос. — Но есть еще и другие соображения. А что если там, на том уровне уже кто-то есть? Или опередили, или были всегда. Что, если они ищут путей проникнуть сюда, к нам, поработить нас, вывернуть на себя? Даже страшно, как подумаешь. Правда, по всем расчетам, и сам батюшка Алферий говорит, что нет там никого и быть не может: материя на таком высоком и разреженном уровне еще не научилась локализовать в себе разум. Но всё же… Посуди сам — зачем нам, Магиксу, вся эта гонка ядерных вооружений, зачем нам эти арсеналы и эти полигоны с исследовательскими взрывами, когда мы давно и окончательно отказались от такого способа трансмутации? А? Государства, говоришь? Дерьмо. Это те, чую. Они щупальца свои запускают сюда, нащупывают пути, — шеф запустил обе пятерни в свою шевелюру и даже подергал за волосы. — А уж когда нащупают — всему придет конец, тотальная термоядерная война, то есть массированное вторжение извне, оттуда, — шеф энергично мотнул головой на потолок. — Но, еще раз повторяю, нет там никого. Мы будем первыми. Только представь — что мы там сотворим, какие перспективы нам откроются! Сказка! Вперед, только вперед, от уровня к уровню, на самый верх! А бессмертие — оно там гарантировано, поверь. Подпишешь договор — и всё будет в твоих руках. Кстати, получишь право заседать в Закрытом Ученом Совете. Правда, хм, заседаний больше не будет. Нет, одно, заключительное, таки состоится. Ну вот, пожалуй, мне пора, коллега. Не буду мешать. Сосредоточьтесь, ознакомьтесь в подробности, ну и это… вот вам я приготовил стерильный инструмент, спирт, вату. Владейте, а я пойду. Не дрейфь, Зонов, все через это проходили.

Менелай Куртович удалился, оставив Никиту наедине с судьбой.

Как раз в то время, когда Никита вернулся от Харрона к себе в комнату, Данила Голубцов входил в свою лабораторию. Отпер ключом дверь, сделал шаг, а там…

А там было свежо, в серых утренних сумерках легкими порывами налетал прохладный ветерок. С вершины невысокого холма открывался вид на долину реки. Зрелище было фантастическое — предрассветный туман лежал пушистой пеленой, над которой причудливыми темными островами выступали вершины деревьев. Узкая тропка устремлялась с вершины холма под крутой склон и броском ныряла в туман. Данила вздохнул полной грудью, поднял удочки и заскользил вниз, по мокрой от росы траве. Там, на обрывистом берегу, под тремя мощными старыми акациями, было его излюбленное место. Река образовывала здесь излучину, глубина приличная, и главное — течение медленно крутило омутом по кругу, намывая необходимый рыбе корм. Здесь можно было взять хорошего леща.

На берегу Данила остановился. Тишина, над водой клубится пар. В такое утро на противоположный берег нередко выходят из лесу дикие кабаны — на водопой. Соблюдая величайшую осторожность, дабы не вызвать малейшего сотрясения почвы, отпугивающего крупную рыбу, Данила спустился с обрыва к воде, цепляясь за выпирающие из земли корни акации. Распутал снасти, наживил и забросил удочки; уселся в ожидании поклевки. Сегодня он должен взять хорошего леща — хорошо бы килограмма на три. Впрочем, это вряд ли.

Сверху посыпались комочки земли. Кто-то спустился и тоже принялся заряжать удочки. Стараясь не упускать из вида поплавков, Данила скосил взгляд на непрошеного соседа. Это был какой-то лохматый тип, в линялых, затрепанных джинсах, в синем толстом свитере.

— Не клюет? — осведомился гость.

— Еще клюнет.

— Наверное, Данила, ты хочешь знать, что творится в институте? — то ли спросил, то ли сказал лохматый.

В этот момент поплавок-перо правой удочки «лег» на воду плашмя. Лещ пробовал наживку, и, конечно, Данила ничего не должен был отвечать. Но губы как-то сами по себе разжались:

— Очень даже неплохо бы.

— Дело в том, что я знаю немногое, — вздохнул лохматый. — Я ведь вижу всё иначе. Выражаясь вашим языком, научная сторона дела такова. Осуществляется секретный эксперимент по холодному термояду. Это они называют гигантской трансмутацией. На деле же это — неимоверно растянутый во времени и структурно упорядоченный в пространстве ядерный взрыв. Они не ведают, что творят, и может произойти большая беда. Тогда все погибнут.

— Что же делать? — спросил Данила. Он уже успел неудачно подсечь и теперь наживлял нового червя. Тот отчаянно сопротивлялся.

— Я постараюсь помочь. Я смогу помочь, но мне нужна твоя помощь.

— Как?

— Не дай себя убить, Данила. Если ты и твои друзья погибнете, я не смогу помогать.

— Но как?..

— Не спрашивай, я не знаю. Я вижу ваш мир не так, как вы. Тот, кто направляет трансмутацию, — я не знаю его, но цели его ужасны.

— Что они такое? Зачем им это?

— Двое главных — не люди. А прочие, из Ученого Совета — жертвы собственных амбиций. А те потому не люди, что души в них нет, давно уже нет.

Данила подсек вторично. Леска загудела, удилище согнулось в дугу. Данила вскочил, схватил подсаку и принялся вываживать рыбу. И на время забыл про всё. Это оказался лещ, разумеется. Ядреный, широкий как сковородка, наглый. Возле самого берега, когда Данила уже навострил подсаку, лещ выпрыгнул из воды, хитро и нагло глянул рыбьим глазом, даже вроде бы подмигнул и, оборвав крючок, ушел на глубину.

— Ну вот оно как, — констатировал Данила. — Каков карась! Такого поймаешь — потом жалеть станешь.

— Мне пора, Данила, помни, о чем я тебе сказал, и береги себя.

А в то самое время, когда Данила Голубцов общался с Духом Науки, Тимофей Горкин пребывал в своей рабочей лаборатории угрюм и зол. Сослуживцы с самого утра зарядили пить чай, поскольку ничего другого не оставалось делать. Тимофей вполголоса ругнулся и вышел.

Он двигался странно пустыми коридорами правого лабораторного корпуса, пока не уперся в лестничный пролет, снабженный уже знакомым дорожным знаком и соответствующим пояснением: «Стой. Обход через пятый этаж». Горкин вернулся в начало коридора, к боковой лестнице, и поднялся на пятый.

На пятом тоже было безлюдно. Местами сквозь отсутствующую крышу блистало солнце. Уцелевшие участки этажа казались развалинами древних поселений. Гулял свежий ветер. У центральной лестницы висел очередной «кирпич». Поясняющая инструкция была такая: «Хода нет. Спускаться лифтом до первого этажа».

«Ага, а на первом прикажете не выходить из лифта и дуть на пятый. Так не дождетесь же!» Тимофей вообразил себя романтическим героем, степным богатырем и мужественно ступил на лестницу.

Под ногами ничего не было, никакой лестницы. В провале виднелся пролет аж второго этажа. «Ко всем чертям все эти быть — не быть», — и стал спускаться по невидимым ступеням. Где-то между третьим и четвертым даже появился кураж. Захотелось остановиться посреди этой идиотской пустоты и раскурить трубку «в виду неприятеля, под ураганный свист картечи».

Но мужественное торжество не состоялось. Тимофей уже взял набитую трубку в рот, достал коробок — спичек осталось всего две. Стал раскуривать — на сквозняке спички погасли одна за другой. Раздосадованный, швырнул коробком под ноги. Тот пролетел, не обнаружив препятствий, до пролета второго этажа и глухо шмякнулся о ступени.

Гамлетовские игры были вмиг позабыты. Тимофей, боясь глядеть под ноги и о чем-либо думать, побежал вниз по лестнице.

В голове крутилось: «Только б не оступиться». На втором этаже под ногами возникли ступеньки, Тимофей перевел дух, отметил дрожь и слабость в ногах и ступил в коридор, где начинался переход в центральный корпус.

На выходе из центрального корпуса у лестницы увидел всё тот же знак и табличку, также призывающую воспользоваться лифтом.

«Одну минуту, господа!» Тимофей ступил на лестницу. Под ногами, глубоко внизу, был подвал. «Вот вам!» Тимофей набрал полную грудь воздуху и отчетливо плюнул вниз.

А внизу было что-то не то. Что-то как бы флюоресцировало. Пробегали какие-вереницы вспышек, блуждали тени. Плевок отметился в этом «что-то» ярко-зеленой плямбой, что-то взвихрилось, а звука не было.