Чтение онлайн

Я не мог остановить слёзы так же, как не мог остановить образы за закрытыми веками. Торт. Её пение. Подарок в бумаге с динозаврами и бантом.

Когда сквозь деревья показался дом отца Генри, а за ним шпиль церкви, мне казалось, будто я заживо горю. Дом был маленьким — церковь предоставляла его священнику для одиночного проживания, — и стоял у самого кладбища, на краю леса.

Промчавшись мимо могил, я влетел в дом, пробежал через гостиную, где отец Генри сидел в кресле перед телевизором.

— Эй! — заорал он, расплескав виски. — Что я тебе говорил про хлопанье дверьми?!

Я не мог позволить ему увидеть мои слёзы.

Мои шаги громко застучали по деревянной лестнице на чердак.

Его — ещё громче.

— А ну вернись!

Я рухнул на кровать и уткнулся лицом в подушку как раз в тот момент, когда щелчок выключателя залил комнату жёлтым, никотиновым светом.

— Какого хрена ты сделал со своими волосами, мальчишка?! — взревел отец Генри. — Ты выглядишь как чёртова девка!

Я никогда раньше не слышал, чтобы он ругался, но что бы его ни взбесило, этого хватило, чтобы он сделал это дважды.

Я поднял руку и ощупал затылок. Волосы были заплетены в косу от макушки до самой шеи. Таким образом, каким девочки заплетали волосы, приходя на службу в церковь.

Чёрт.

Я свернулся клубком и закрыл голову подушкой, но отец Генри вырвал её и дёрнул меня вверх, ухватив за конец косы.

— Я всегда знал, что ты мерзость, но это? Под моей крышей?!

Он плюнул на пол и стащил меня с кровати.

Я едва держался на ногах, пока он тащил меня через комнату к лестнице, держа за волосы.

— Левит 18:22. Не ложись с мужчиной, как с женщиной. Это мерзость.

Я не знал, что это значит. Никогда не понимал, что означают библейские стихи, которыми он в меня швырялся. Но знал наверняка одно: сейчас мне будет больно.

— Левит 20:13. Если мужчина ложится с мужчиной, как с женщиной, то они оба совершают мерзость и должны быть преданы смерти.

Я не хотел возвращаться вниз. Там он проводил свои «ритуалы». Там он меня наказывал. На чердаке ему было нечем меня бить кроме собственного ремня.

Я схватился за перила обеими руками и старался не кричать, когда отец Генри дёрнул за волосы ещё сильнее.

— Отпусти немедленно!

Его ладонь врезалась мне в висок. Моё тело дёрнулось в сторону, рёбра с хрустом ударились о перила, а в правом ухе взорвался звон. Оглушённый, я потерял хватку, но успел схватиться за деревянную балясину.

Отец Генри тут же вцепился мне в руки и начал выворачивать пальцы по одному.

Я стиснул зубы и держался, но он был сильнее. С очередным богохульным ругательством он выгнул два моих пальца назад, пока я не закричал.

— Это испытание, — прохрипел он, прижимаясь ко мне, его дыхание было горячим и пропахло спиртом. Я почувствовал его возбуждение у себя за спиной. — Господь знал, что только человек церкви сможет спасти твою грешную душу.

Он вывернул ещё один палец. Я снова закричал, но не отпустил.

Я не собирался отпускать.

— Я не подведу, Господи! Ты слышишь?! Я… не… подведу!

С оглушительным рёвом отец Генри вырвал балясину целиком, и мы оба рухнули на пол. Я отпустил её, прижимая искалеченные пальцы к груди.

Отец Генри — нет.

Когда он поднялся надо мной, сжимая в руках эту чёртову палку, я подумал только одно: «Прекрасно. Теперь у него есть то, чем он мог меня бить».

И он начал бить.

?

Я не открывал глаза. По крайней мере не сразу. Я ещё не был готов столкнуться с реальностью происходящего.

Сначала я почувствовал деревянный пол под щекой и вспомнил, где нахожусь.

Потом пришла боль, простреливающая пальцы, пульсирующая в голове — и я вспомнил, как здесь оказался.

Сдерживая всхлип, я сел и убрал волосы с лица. Только вместо того, чтобы заправиться за уши, пряди остались у меня в руках, словно паутина.

Я распахнул глаза и не сразу смог понять, что вижу. Что прилипло к моим пальцам. Что лежит повсюду на полу.

Я поднял руку и коснулся места над ухом — там, где казалось, что голова вот-вот взорвётся. И, конечно, пальцы нащупали тёплую, липкую струйку крови… и больше ничего.

Нет.

Я провёл руками по макушке. По затылку. По другой стороне.

Нет. Нет. Нет.

Снова и снова я скрёб кожу головы — но их не было. Их не было. Всё. Чёрт возьми. Исчезло.

НЕТ!

Горючие слёзы затуманили зрение, когда я посмотрел вокруг — на море чёрных волос, окружавших меня. Отрезанные локоны падали с груди и собирались у меня на коленях. По крайней мере те, что не прилипли к засохшей крови на рубашке.

Я сгреб пряди в кучу и сжал их в своих искалеченных руках.

Это было моё. Моё.

И он, сука, забрал это.

— Нет.

На этот раз я услышал слово не только в голове, но и ушами. Я сказал его вслух. И мне захотелось сказать его ещё раз.

— Нет.

Я представил, как в животе разгорается огонь, превращая слёзы в пар ещё до того, как они успевают упасть.

— Нет.

Моя кровь стала реками расплавленной лавы, выжигая печаль, слабость, стыд, ненависть к себе, очищая всё до чистой, неразбавленной ярости.

— Нет.

Железная дверь, державшая меня в молчании столько лет, расплавилась и стекла вниз по горлу, а мой голос отразился от недостроенных стен — громкий, ясный, сильный.

— Нет!

Мои руки сжались в кулаки, стискивая волосы, сжимая изо всех сил, несмотря на боль, разливавшуюся по пальцам. Потом я начал рвать и драть, крошить пряди, пока они не превратились в миллион мелких кусочков, но этого было недостаточно.

Я хотел уничтожить что-нибудь.

Огонь ревел внутри меня, когда глаза метались по чердаку в поисках ещё чего-то, что можно разрушить, но всё вокруг принадлежало отцу Генри. Он наказал бы меня, даже если бы я просто опрокинул стакан воды. В этом доме было только одно, что его не волновало…