Чтение онлайн

Сокровище был весь в белом, в ризе, расшитой серебром. Как только увидишь его, чувствуешь реальность потустороннего. Вейсс казался трансцендентальностью, принявшей облик человека, он выражал ее каждой порой своей кожи. В нем было нечто божественное, и она желала его также и потому, что он отталкивал небытие. Элке удалось протиснуться в первые ряды.

Она в крайнем смущении смотрела на его адамово яблоко. Какая у него была кожа? Она раздела его взглядом, обнажила торс, плечи. Ей захотелось узнать, что скрывается под его ризой. А его руки? Какие у него были руки? Она попыталась забыть о теле Вейсса, но это ей не удалось, вместо этого возникло желание. Мисс Либидо, заснувшая принцесса, явилась вновь. Яростное желание было подобно надежде Верлена, птицам, звездам, ручью, черному бриллианту, рубиновой пыли. Ее кончина, стало быть, не состоялась? Внешность обманчива. Источник жизни! Элка переживала свое Возрождение. Ее желание росло, свободное и прекрасное, оно летело под ее кожей, покалывая такие нежные дорогие участки, как грудь, бедра, половые органы, — божественное ощущение! Тело Элки призывало к себе другое тело. Ее душили пустоты, требовавшие заполнения: ее впадины ждали выпуклостей, причем срочно.

Ее жажда Вейсса ставила ей точные анатомические вопросы. Орошая каждую клетку, река текла так бурно, что оставила ее на скамье обессиленной. Всюду, где скальпель и химия исковеркали ее тело, желание обновляло ее плоть и разогревало кровь.

Когда Вейсс узнал ее, глаза его так почернели, что она застыла. Он ждал ее: взгляд ясно об этом говорил.

Святой и безбожница оказались лицом к лицу. Ошеломленные, смотрели они друг на друга без улыбки. Шок от встречи был так силен, что ей стало трудно дышать. Она подумала о Клоделе. «Наши души сплавляются без сварки, о, странный мой близнец».

Несмотря на расстояние между алтарем и верующими, священник и стерилизованная женщина казались зачарованными. Их глаза говорили друг другу чрезвычайно важные вещи. Орган звучал в такт. Это была секунда огромного напряжения, из тех, что бывают раз в жизни. Бог смотрел на них. Они продолжали пожирать друг друга глазами.

«Живи», — приказывал взгляд Вейсса, буравя ее глаза. Их лица сияли в отражении витражей. Это был самый прекрасный момент в жизни каждого из них.

Какая-то женщина обернулась, чтобы увидеть, на кого так смотрит священник.

Влюбленная женщина быстро растворилась в толпе.

ЧАСТЬ III

ЛЮК

«Истинная любовь — это отношения не подготовленные, не обсуждаемые. Это — непреодолимая связь двух людей, которая сильнее мнения семьи и обходится без посредничества общества, если только она им не противоречит самым вызывающим образом».

Паскаль Киньяр

«Тайная жизнь»

25 мая

Работа на добровольных началах — это освященный хлеб. Безработный ценит больше всего то, что он полезен кому-то, кто еще беднее. С тех пор как Вейсс принял меня в «Смиренные», мои несчастья отодвинулись на почтительное расстояние. То, что я увидела, сделало мои беды вполне выносимыми.

Впервые после моего устранения из Франс-Иммо у меня появилось кресло на колесиках, ящики в столе, вешалка. Я работала по графику, сотрудники со мной разговаривали, я обедала с ними, отвечала на телефонные звонки. Я уходила из дому, и этот выход не имел отношения к моему раку, не удалял меня от него и не приближал.

Вот уже третий вторник я приходила в филиал Назарет, вешала свой пиджак, садилась за свой стол, открывала ящики, отвечала на телефонные звонки. Мирей, пенсионерка из Монтрея — шеф бюро, также в добродетельном жанре, но поприятнее Розетт Лабер, спросила меня, видела ли я передачу «Фотографии нет». Когда она смотрела ее, она вспомнила меня, потому что туда был приглашен следователь. Я рассказывала Мирей о профессии Антуана, не упоминая его самого. Какая была тема передачи? Мирей не успела ответить, ее перебил телефонный звонок.

— Назарет, слушаю, — сказала она.

Затем она предложила сходить за кофе. Тебе стандартный или большой? Мирей вернулась, держа по стаканчику в каждой руке. Как мне нравились эти ритуалы. Я поднималась на поверхность, заглатывала кислород большими глотками и видела небо. Главное преимущество работы — это появляющееся чувство равновесия. Огромного, фундаментального. Чтобы оценить его по достоинству, надо быть долго лишенным этого элементарного права.

С тех пор как я работаю для «Смиренных», о Люке Вейссе ни слуху ни духу. Мирей считала, что он посвящает свои вторники филиалу Дофин, откуда идет прочесывать Булонский лес. Служитель всех подбирал бродяг, умерших прямо на тротуаре. Он организовывал похороны для тех, кто и так никому не нужен, а уж после смерти тем более.

— В морге их держат две недели, в надежде, что объявится семья, — сказала мне Мирей, похлопывая себя по волосам. У нее было круглое личико, взбитые, густые волосы, она носила костюмы со старомодным кружевным жабо и лаковые черные туфли. Ее пятьдесят девять лет не мешали ей сюсюкать, словно маленькой девочке, я находила это очень трогательным.

Рак приучает вас находить трогательными все черты характера отдельных людей. Уважать и даже ценить эти черты, присущие одному уникальному существу, которое никто не сможет заменить.

Телефон опять зазвонил. Ответив, Мирей положила трубку и возобновила наш разговор. Вейсс служил мессу во вторник в восемь часов вечера у метро Бонн-Нувелль. Часовня была всегда набита до отказа, Вейсс исповедовал в смежной комнате. Как говорила Мирей, отец Люк предпочитал старинной исповедальне разговор двоих людей, глядящих друг другу в глаза. «Сходи туда как-нибудь вечером, это забавно. Там и окрестные служащие, и приблудившиеся обыватели, и проститутки, и бродяги, и трансвеститы, и все это прекрасное общество слушает мессу, ходит на исповедь. Знаешь, почему? Потом Вейсс угощает их в ризнице, приглашаются все. Розами там не пахнет, надо быть не брезгливым».

Сердце Мод поблескивало у меня на лацкане. В церкви оно светило впустую, Вейсс смотрел на меня только в момент причастия. Я по-прежнему не причащалась, кажется, это его огорчало. Когда выстраивалась очередь за «телом господним», я оставалась на своем месте. Его манера наклоняться, чтобы дать облатку детям, меня потрясала. С малышами Люк был нежным, как женщина.

Чем больше я узнавала степень его святости, тем яснее передо мной рикошетом представала моя собственная. Вейсс был добродетелен по собственному выбору, я — в силу обстоятельств. Это было как с раком: он выбрал, я подчинялась.

Кроме Люка, в моей пустыне не было искушений.

У Мирей были муж, дети, внуки, домик в Иври, за который она выплачивала ежемесячный взнос в Франс-Иммо, пенсия служащей, друзья и круг общения, — словом, все. Эта жизнь, полная до краев, включала в себя поступки и мысли, о которых Мирей иногда сожалела. Отшельнице, которой я стала, и раскаиваться было не в чем. Над своей тетрадью, со своими кошками я вела аскетическую жизнь. В каком-то смысле, писание — это служение.

Среди «Смиренных» я была новичком. У Мирей опыта было на двоих. Раз в месяц, вооруженная исключительно своим терпением, она сопровождала Вейсса по улицам Парижа, в борьбе с проституцией и нищетой. Капля в море, но приходилось попотеть. «Ты поймешь, когда пойдешь с ним», — предупредила она меня. «Мы и не подозреваем об этом дерьме, пока сами в него не окунемся. Насмотришься всякого. Токсикоманы, умирающие от СПИДа и продолжающие колоться, дети, предоставленные самим себе, — не обязательно ехать в городские предместья Бразилии: мы и не представляем, что творится рядом с собственным домом!» — добавляла она.